Стратегия конфликта

Но все усилия такого рода могут потерпеть неудачу из-за нежелания противника участвовать в любых подготовительных шагах. Противник не только может отказаться продемонстрировать готовность к соглашению, но и весьма вероятно, что тактический интерес одной из сторон в потенциальной войне состоит в том, чтобы война не была ограниченной и чтобы, если война все же случится, повышалась вероятность взаимного уничтожения. Почему? Из-за стратегии угроз, блефа и устрашения. Готовность начать войну или предпринимать шаги, которые ведут к войне, будь то агрессия или возмездие, могут зависеть от уверенности национальных лидеров в том, что войну можно удержать в определенных пределах. Более конкретно: готовность Америки к ответным мерам против локальной атомной агрессии зависит — и русским об этом известно — от того, насколько вероятным мы считаем то, что это возмездие останется ограниченным. То есть она зависит от того, насколько, по нашему мнению, вероятно, что мы и русские — а обе наши страны отчаянно нуждаются в определении пределов, в которых каждый из нас готов на проигрыш войны, без риска их расширения, — найдем такие пределы и придем к взаимно очевидному признанию их необходимости. Таким образом, если отказ русских от участия в какой-либо деятельности, которая может сделать ограниченную войну возможной, уменьшает нашу решимость действовать, они могут рискнуть отказаться от установления таких пределов в расчете на снижение угрозы американских действий. В нашем примере один из парашютистов может знать, что другой будет вести самолет небрежно если будет уверен, что в случае аварии они смогут встретиться на земле и спастись; поэтому если первый воздержится от обсуждения возможных чрезвычайных обстоятельств, то второй будет вести самолет аккуратно, опасаясь того, что они не смогут найти друг друга на местности, лежащей внизу.
Вне зависимости от того, по каким причинам невозможно предварительное обсуждение, — по этим соображениям или из-за обычных препятствий для серьезных переговоров — идея, возникшая в связи с одной из наших игр, все же представляется полезной. Она состоит в том, что переговоры или коммуникация с целью согласования ожиданий не обязательно должны идти в обе стороны: «односторонние» переговоры могут обеспечить согласование, спасительное для обеих сторон. Более того, даже не расположенная к переговорам сторона вовсе не обязательно сможет «отключить» себя от получения сообщений. Вспомним человека, предложившего в одной из предыдущих игр букву R. Если партнер услышал это предложение — а он очевидным образом его услышал — то буква R остается единственным существующим предложением, и, не будучи оспоренным, оно может осуществить координацию при отсутствии контрпредложения почти как если бы было принято явно. (Даже отказ другой стороны от принятия такого предложения не может лишить его претензии на исключительность, но всего лишь доказывает осведомленность этой стороны о нем, пока не возникло конкурирующего предложения, которое придало бы ситуации неоднозначность.) Если один из парашютистов как раз перед тем, как самолет сломался, когда ни один из них и не думал о прыжке, сказал лениво: «Если бы я должен был с кем - нибудь встретиться там, внизу, я бы пошел к самой высокой точке, что есть в поле зрения», другой, возможно, вспомнил бы об этом и, зная, что первый будет уверен в том, что он запомнил эту фразу, пошел бы именно туда, даже если на кончике языка у него вертелась бы: «Фу, глупость», или: «Ох, нет, от подъема же ноги заболят». Когда обе стороны отчаянно нуждаются в некоем сигнале и когда об этом известно обеим, то в отсутствие других сигналов даже самый малый и «несправедливый» из них может быть взаимно признан. Как только наступают непредвиденные обстоятельства, те самые интересы, что первоначально столь расходились в игре угроз и устрашений, в существенной степени совпадают из-за отчаянной нужды в фокальной точке соглашения.

Если рассмотреть двух игроков, ведущих переговоры с целью уменьшения чувствительности их систем предупреждения в интересах взаимного сокращения В за счет меньших значений R, и предположить, что такое соглашение возможно, то не существует убедительного способа получить единственное решение без дальнейшего уточнения рамок торга. Если игра симметрична, я решение должно быть симметричным, т.е. если предмет переговоров состоит в общей для сторон паре значений R и В, то их результат должен состоять, как уже говорилось, в нулевом значении для переменных В, даже если 2? при этом тоже становится равным нулю, т.е. «никакой системы предупреждения». Если системы предупреждения должны быть идентичны, существует некоторое критическое значение разницы между базовыми вероятностями преднамеренного упреждающего нападения для двух человек (то есть между Аг и Ас), при превышении которого для достижения соглашения о ликвидации систем предупреждения потребовался бы побочный платеж.
Но в общем случае это становится широкой проблемой торга. Она даже шире, чем предлагается существующей формулировкой, так как игроки могут манипулировать не только значениями R и В, но и, разумеется, угрожать непосредственным нападением либо оперировать институциональными решениями, определяющими значения А.

Этот пример придуман просто в качестве аналогии для других действий, в которых создание риска полномасштабной войны может быть не столь легко распознаваемо в качестве неотъемлемой части происходящих событий. Если брать более близкую к нам во времени ситуацию, представьте себе колонну бронетехники, посланную в Берлин после того, как наземный доступ туда оказался запрещен, или представьте, что, как только транспортные затруднения вокруг Берлина стали нетерпимыми, туда были посланы войска для расчистки коридора; или представьте себе, что были предприняты некоторые действия, которые, намеренно или нет, создали вероятность восстания в Восточной Германии. Как нам проанализировать природу давления на русских? Полагаю, что это вопрос в большой степени состоит в том, что они столкнулись с опасностью войны, которой не желает ни одна сторона, но которую обе эти стороны могут оказаться не в состоянии предотвратить. Смыслом прямого действия, даже в малом масштабе, может стать преднамеренное создание риска, общего и для нас, и для русских, и предоставлении им выбора: устранить опасность действиями или отступлением, которое и является нашей целью.
Разумеется, это не единственное истолкование подобной акции. Возможно, что мы могли бы одержать военную победу, если бы масштаб сражения оставался небольшим, и что для расширения конфликта русским потребовался бы резкий скачок, от которого их мог бы удержать страх спровоцировать резкий ответ. В этом случае первоначальная ограниченная война содержит «сдерживающую» угрозу против ее расширения. Даже если это так, в этом случае важная причина эффективности угрозы даже такой малой войны заключается в том, что подобная война обещает малый, но заметный прирост вероятности огромной войны, вероятности достаточно низкой, чтобы русские поверили в то, что Запад может убедить себя в том, чтобы создать ее, и достаточно высокой, чтобы сделать эту вероятность невыгодной для них.
Стоит отметить, что это истолкование предполагает, что угроза ограниченной войны может быть весьма действенной, даже если надежд на нашу победу в этой войне немного. В наших терминах ограниченная война — это не только локальные военные действия; в ней присутствуют элементы «удара возмездия» по Советскому Союзу, но это не крохотная частица возмездия, а малая вероятность массированной войны.

Во время Корейской войны неофициально сообщалось, что, заблокировав финансовые активы коммунистического Китая, Министерство финансов США сознательно блокировало и некоторые некоммунистические активы, чтобы обезопасить их владельцев от угроз вымогательства, направленных против их близких, остававшихся в Китае. Весьма вероятно, что наказание за перевод капиталов в коммунистический Китай повышало способность их собственников сопротивляться вымогательству. Преднамеренное размещение своих активов таким образом, чтобы усложнить уклонение от исполнения закона или лоббирование более серьезных наказаний на незаконный перевод своих собственных средств или даже временная самоидентификация как сочувствующего коммунистам и, вследствие этого, замораживание своих активов могло быть рекомендуемой тактикой, защищающей потенциальных жертв, заранее затрудняя угрозу вымогательства.
Аналогичный принцип отражает статья 26 мирного договора с Японией, предоставляющая США возможность предъявлять определенные претензии на случай, если территориальные уступки Японии другим державам окажутся более благоприятными. Когда в 1956 году появились сообщения, на японцев надавили русские, дополнительных территориальных уступок, госсекретарь Джон Фостер Даллес на своей пресс-конференции специально указал на эту статью договора и сказал, что недавно «напоминал японцам о ее существовании». Очевидная цель этой статьи состояла в том, чтобы усилить сопротивление японцев. Можно предположить, что, «напомнив» русским о существовании этой статьи посредством пресс-конференции, Даллес предоставил японцам возможность воспользоваться известным аргументом, который так часто звучит на переговорах: «Если я сделаю это для вас, то должен буду делать это для всех». В терминах, использовавшихся ранее, это было «обязательством», исполнение которого обеспечивалось наказанием в виде уступок США. (Парадоксальным образом США не могли бы обеспечить японцам выгоду от этого переговорного трюка, если бы не были очевидным образом мотивированы в случае провала этой тактики использовать в своих интересах подразумевавшуюся в нем претензию к Японии.)

Особенно в ходе ограниченной войны одна или другая сторона могут предпринять действия, которые могут быть неверно истолкованы как стратегический удар. Предположим, к примеру, что мы используем типы самолетов, которые в ином случае могут использоваться для стратегического удара по базам в России и совершают вылеты в тех направлениях, которые могут дать почву для толкования, будто цель этих самолетов — СССР, как это могло бы быть при вылете с североафриканских баз или с баз средиземноморского флота в направлении стран, расположенных у южной границы СССР. В качестве альтернативы предположим, что советский самолет вылетел с боевым заданием в рамках ограниченной войны, что может быть истолковано нами на основе данных о текущем моменте, которые мы могли получить, как удар по нашим иностранным базам и авианосцам, тогда как фактически это был ограниченный удар, не являющийся частью глобальных усилий разгрома сил ответного удара США.
Возникает вопрос о том, существуют ли средства для уменьшения вероятности неверной интерпретации для случаев, когда такая интерпретация могла бы толкнуть одну из сторон либо на упреждающий ответный удар, чтобы предупредить противника возможно быстрее, либо на объявление статуса чрезвычайной готовности, который чреват ложной тревогой. Может оказаться необходимым лезть из кожи вон, чтобы продемонстрировать, что дополнительные действия — действия с использованием других сил в других частях света, которые почти определенно были бы предприняты в случае полномасштабного удара, направленного на уничтожение оружия возмездия, — на самом деле не имели места.

С этой точки зрения, ограничение числа ракет представляется стабилизирующим фактором в тем большей степени, чем большее число ракет разрешено. Так происходит по двум причинам. Во-первых, чем больше ракет у обеих сторон, тем больше абсолютное число ракет, которые, как можно ожидать, останутся для нанесения ответного удара в случае, если одна из сторон ударит первой, и потому тем выше эффект сдерживания первого удара. Во-вторых, чем больше ракет у обеих сторон, тем выше абсолютное и относительное превосходство в численности ракет, которого должна будет достичь любая из двух сторон для того, чтобы быть в состоянии обеспечить, с любой указанной вероятностью, что после нападения число оставшихся у другой стороны ракет будет меньше заданного числа. Таким образом, при увеличении стартовых количеств ракет обеих сторон более чем пропорционально вырастает трудность осуществления одностороннего обмана путем маскировки и сокрытия дополнительных ракет или нарушения обязательства и последующей гонки с целью достижения желательного преобладания по числу ракет. Фактически, если первоначальные числа достаточно высока, чтобы вызвать напряжение в бюджетных системах обоих противников, и при этом в рамках имеющихся бюджетных возможностей количество ракет велико, то стабильность может быть навязана экономическими ограничениями на то, что может сделать та или иная сторона по сравнению с тем, что она должна была бы сделать, чтобы достичь превосходства.
Здесь мы имеем дело со случаем, когда «гонка вооружений» не обязательно ведет ко все более и более нестабильной ситуации. Если число ракет у обеих сторон примерно равно, то с увеличением у них числа ракет вероятность успешного уничтожения ракет противника становится все меньше и меньше, а пороговый предел уязвимости растет. Для небольших количеств ракет у обеих сторон отношение 2 или 3 к 1 может обеспечить доминирование той стороне, у кого больше ракет, т.е. дать ей шанс нанести первый удар и оставить противника с малым числом ракет, недостаточным для ответного удара. Но если начальные количества обеих сторон выше, то для того, чтобы иметь хорошие шансы нанести безнаказанный удара, может потребоваться отношение не 2 или Зк1,а10к1. Ни у одной стороны нет причин для паники, если она немного отстает по числу ракет, и ни у одной из них нет достаточно большой надежды продвинуться так далеко вперед, чтобы завоевать нужное ей господствующее положение.

Такого же вида расчет подходит и для оценки ограничения вооружений. Если МЫ рассматриваем только проблему атаки русских на американские города, врагу может казаться несущественным, запускает ли он свои межконтинентальные баллистические ракеты (МБР) с близкого или с далекого расстояния: для боеголовки в несколько мегатонн, направленной против большого города с пригородами точность не имеет большого значения. Но если враг пытается разрушить ракету или бомбардировщик в подземном железобетонном укрытии, то точность уже будет нелишней. Средняя ошибка прицеливания в две или три мили — ничто в ударе по крупному городу, но попытка уничтожить хорошо укрытое оружие ответного удара может потребовать нескольких ракет, чтобы удар получился достаточно прицельным. Таким образом, зональные ограничения в размещении МБР могут оказаться неэффективной формой разоружения в конвенциональном смысле. Но для стабилизации сдерживания — т.е. уменьшения уязвимости для противника сил ответного удара каждой из сторон — разделение в пространстве мест базирования ракет двух сторон и, вследствие этого, уменьшение точности, может сыграть существенную роль. (Разумеется, для самолетов и ракет, которые не укрыты, к сожалению, подходит аналогия с городом - целью.)
В некоторых вопросах акцент на проблеме внезапного нападения может привести к получению ответа, обратного тому, который предлагают более традиционные соображения о «разоружении». Рассмотрим случай ограничения числа ракет, которые разрешено иметь обеим сторонам (если на переговорах с Россией мы достигли момента, когда стало возможным соглашение, лимитирующее число ракет, а инспекции на местах представляются осуществимыми). Предположим, что исходя из соображений о мотивах врага и количества населения, рассматриваемого в качестве целей, мы решили, что нам требуется, чтобы после первого удара, направленного на уничтожение ракет, у нас осталось минимум 100 ракет-носителей для нанесения адекватного ответного удара, — т.е. для того, чтобы осуществить сдерживание противника от нанесения первого удара. Для пояснения представьте, что точность и надежность первого удара таковы, что у каждой из ракет врага есть шансы 50:50 уничтожить нашу ракету. Тогда, если мы имеем 200 ракет, врагу нужно уничтожить больше половины из них: уничтожив больше половины из наших 200 ракет, он с 50-процентной надежностью сократит наш остаточный запас до менее чем 100 ракет. Если у нас 400 ракет, он должен будет вывести из строя более трех четвертей этого количества, и с 50-процентным уровнем неудач и потерь ему понадобится более чем двукратное число ракет, т.е. более 800. Если у нас 800 ракет, ему понадобится вывести из строя семь восьмых этого числа, и с 50-процентной надежностью ему понадобится втрое больше своих ракет, т.е. 2400, и т.д. Чем больше начальное число «обороняющейся» стороны, тем выше кратность, потребная нападающему для сведения ответного удара жертвы к некоторому «безопасному» числу.

Таким образом, самая непосредственная цель схем предотвращения внезапного нападения состоит в том, чтобы обезопасить оружие, а не людей. Схемы, снижающие вероятность внезапного нападения, в противоположность другим схемам разоружения основываются на сдерживании как основной защите против нападения. Они направлены на усовершенствование и стабилизацию взаимного сдерживания путем всемерного обеспечения неприкосновенности отдельных систем вооружения. Схемы против внезапного нападения охраняют именно те вооружения, которые поражают людей наиболее разрушительным образом, — оружие возмездия, оружие, миссия которого состоит в том, чтобы карать, а не воевать, нанести последующий удар по врагу, а не разоружить его заблаговременно. Оружие, направленное только против людей и не способное причинить ущерба ударным силам противника, является в основе своей оборонительным: оно не создает у своего обладателя стимула ударить первым. Оружие, разработанное и развернутое, чтобы бить по «военным» целям, — по ракетам и бомбардировщикам врага — такое оружие может использовать преимущества первого удара и поэтому порождает соблазн нанести его.
Определяя проблему внезапного нападения как возможную уязвимость сил ответного удара каждой стороны по отношению к внезапности, мы подошли к пункту, где меры против внезапного нападения решительно отличаются от более распространенных понятий разоружения. Мы находимся у источника множества аномалий и парадоксов, с которыми нам придется столкнуться, если мы хотим понять достоинства и недостатки отдельных схем, а также их мотивы, лежащие в их основе. Именно здесь мы начинаем задаваться вопросом, можно ли рассматривать схемы противодействия внезапному нападению как «первые шаги» к более всестороннему разоружению в традиционном смысле этого слова, или они несовместимы с другими видами разоружения. Можно ли рассматривать меры защиты Стратегического авиационного командования как первые шаги к его упразднению? Можем ли мы вначале принять согласованные меры к совершенствованию и защите средств массированного возмездия обеих сторон в интересах обоюдного сдерживания и сделать это шагом к изгнанию угрозы массированного ответного удара из нашего напряженного и тревожного мира?

Разумеется, будет только лучше, если другая сторона тоже не будет их иметь. Поэтому может быть определенная польза в том, чтобы поразмыслить о проблеме внезапного нападения как о теме для переговоров.
Новаторский подход к проблеме внезапного нападения идет дальше. Он имеет дело с тем, какая схема разработана для защиты, и какие виды вооружений принимаются как данность. Схема, направленная против внезапного нападения, имеет своей целью не только затруднить нападение, но и уменьшить или даже вовсе устранить преимущество первого удара. Она исходит из предположения, что с ликвидацией или серьезным уменьшением преимуществ первого удара снизятся и стимулы нанесению ударов вообще.
Общепризнанно, что военная мощь США достаточна, чтобы стереть СССР с лица земли, и наоборот. Также общепризнанно, что если любая из сторон нанесет другой крупномасштабный ядерный удар, то у страны, подвергшейся нападению, будет мощный стимул к ответному удару, столь же мощному или еще более мощному. Но если любая из сторон может полностью уничтожить другую, то имеет ли значение, кто нанесет удар первым? Мы озабочены не тем, чтобы пережить русских на один день. Мы обеспокоены тем, что не будет ли внезапное нападение иметь столь хорошие перспективы выведения из строя силы ответного удара, что, вследствие этого, перестанет сдерживаться угрозой возмездия. Русских удерживает от нападения на нас не существование силы, могущей уничтожить Россию, а наша способность нанести ответный удар по тому, кто на нас нападет. Мы должны предполагать, что первый удар русских, если он будет нанесен, будет нацелен на те силы, на которые мы полагаемся как на оружие возмездия.
Существует различие между балансом страха, когда любая сторона может стереть другую с лица земли, и той ситуацией, когда это могут сделать обе стороны, независимо от того, кто нанесет первый удар. Это не просто «баланс» (т.е. явное равенство или симметричность ситуации), обусловливающий взаимное сдерживание. Это устойчивость баланса. Баланс устойчив только тогда, когда ни одна сторона, нанеся первый удар, не сможет уничтожить возможность другой стороны нанести ответный удар.

Термин «разоружение» охватывает множество схем сотрудничества между потенциальными противниками для уменьшения вероятности войны или для сужения ее рамок и сокращения масштабов насилия — схем частью изощренных, частью основанных на чувствах. В основе большинства предложений лежит посылка, что достижению данной цели способствует сокращение количества и мощности вооружений, особенно «наступательных» вооружений и вооружений того вида, которые, будучи примененными, умышленно или попутно несут большие разрушения и страдания гражданскому населению. Некоторые схемы носят весьма всеобъемлющий характер, другие ставят целью определить специфические области, где заметна общность интересов, где потребность в доверии минимальна, и где может быть взят впечатляющий старт, который, оказавшись успешным, может стать первым шагом к более всеобъемлющему разоружению. После того, как в 1955 г. президент США выступил с предложением «открытого неба», среди этих менее всесторонних схем разоружения привлекают все больше внимания меры безопасности против внезапного нападения.
Сосредоточение внимания на внезапном нападении не отражает отказа от заинтересованности в более амбициозном избавлении от вооружений; оно скорее представляет философию выбора сферы, где достижение успеха наиболее вероятно, чтобы установить некую традицию успешного сотрудничества. Поиск гарантий против внезапного нападения, вообще говоря, рассматривался и нашим, и другими правительствами не как альтернатива разоружению, а как разновидность разоружения и возможный шаг к еще большему разоружению.