Стратегия конфликта

Это суждение кажется интуитивно осмысленным, по крайней мере, автору, но в любом случае тенденция к достижению договоренности в фокальных точках требует не -которого объяснения. Однако это суждение осталось бы туманным и даже несколько мистическим, если бы не более осязаемая и понятливая логика молчаливого торга. Последняя предоставляет не только аналогию, но и демонстрацию того, что исключительно психический феномен — неявная согласованность ожиданий — предоставляет реальную и, в некоторых ситуациях, чрезвычайно надежную возможность решения. Такая «координация» ожиданий аналогична «координации» поведения при обрыве коммуникации, и фактически оба эти явления подразумевают ни больше и ни меньше как интуитивно ощущаемые взаимные ожидания. Таким образом, результаты, поддающиеся экспериментальной проверке с помощью задач о молчаливом торге, так же, как и более логичная роль скоординированных ожиданий в этом случае, доказывают, что ожидания могут быть скоординированы и что некоторые из объективных черт ситуации могут оказывать определяющее влияние в случаях, когда координация ожиданий существенна. Нечто ощущается обеими сторонами даже в отсутствие коммуникаций между ними, и то же самое «нечто» может ощущаться, хотя и в меньшей степени, когда коммуникация возможна которая не делает разделение 50:50 менее симметричным, реку — менее уникальной, а порядок букв (А, В, С) менее естественным.
ЕСЛИ исходить только из логики молчаливого торга, то предположение о наличии того же вида психического тяготения в открытом торге было бы не более чем догадкой и, возможно, поспешной догадкой. Если делать вывод только на основании наблюдений необычайно убедительных результатов фактического торга, то мы можем приуменьшить силу случайных деталей. Но эти две группы доказательств столь очевидно подкрепляют друг друга, что аналогия между молчаливым и открытым торгом кажется убедительной.

Задача с налогами иллюстрирует силу внушения, содержащуюся в цифрах доходов. Абстрактная логика этого задания идентична той, которая имеется в задаче о разделе 100 долл. Фактически эту задачу можно изложить следующим образом: каждый платит 25 долл. налогов, а образующуюся при этом переплату в 25 ДОЛЛ. можно разделить между сторонами, если они сумеют договориться о способе раздела. Это изложение логически эквивалентно заданию 7 и отличается от задания 4 только суммой (25 вместо 100 долл.). И все же включение в задачу цифр дохода внушает мысль об их значимости и важности и тем самым сдвигает фокальную точку от разделения 12,5:12,5 к разделению 10:15. Но отчего из значимости доходов именно пропорциональное разделение налога вытекает с такой очевидностью, хотя, возможно, есть основания для дифференцированных ставок? Ответ, вероятно, состоит в том, что не существует такой конкретной формулы дифференцированной ставки, которая была бы столь очевидна, что не требовала бы специального упоминания; и если общение невозможно, то по умолчанию принимается принцип пропорциональности как единственно простой и узнаваемый. Вначале цифры доходов исключают вероятность раздела 50:50, затем простота пропорции делает разделение 10:15 единственным вариантом, поддающимся распознаванию в условиях отсутствия коммуникаций. Тот же принцип проявляется в эксперименте, в котором задача 7 намеренно загромождена дополнительными данными — размером семейства, характером расходов, и т.д. В этом случае исключительная привлекательность разделения, пропорционального доходу, очевидным образом размывается, так что наиболее распространенным ответом респондентов и с высоким, и с низким «доходом» становится простое разделение налогов 50:50. Чистый сигнал о разделе пропорционально доходу был заглушён «шумом», сквозь который пробился лишь более грубый сигнал «равенства».

В игре с нулевой суммой аналитик имеет дело лишь с одним центром сознания, с единственным источником решений. Верно, что у каждого из двух игроков собственное сознание, но минимаксная стратегия делает ситуацию такой, что она подразумевает два абсолютно односторонних решения. Между этими игроками не должно проскочить ни искры признания, не требуется совпадения воли и желаний сторон, не должен просочиться ни один намек, нет ни одного впечатления, образа или понимания, которые можно было бы сравнивать. Нет никакого социального восприятия. В отличие от этого в игре с непротивоположными интересами два или более центра сознания находятся в существенной зависимости друг от друга... Нечто должно быть сообщаемо, и между игроками должна проскакивать по крайней мере искра понимания. Существует общая потребность социальной активности, пусть элементарной, рудиментарной или неявной; оба игрока до некоторой степени зависят от успеха их социального восприятия или взаимодействия. Даже два полностью изолированных индивида, играющих друг с другом при полном молчании и не знакомых друг с другом, должны молчаливо достигнуть некоторого взаимопонимания.
Следовательно, не существует способа, посредством которого аналитик может воспроизвести полный процесс принятия решения, ретроспективно или аксиоматическим методом. Не существует способа построить модель взаимодействия двух или более центров решений так, чтобы поведение и ожидания этих центров решений были выводимы с помощью чисто формальной дедукции. Аналитик может вывести решения единственного рационального разума, если ему известен критерий, управляющий решением, но он не может посредством чисто формального анализа сделать заключение о том, что происходит между двумя центрами сознания. Чтобы проверить это, понадобятся как минимум два человека. (Этим могут заняться два аналитика, но лишь если они будут использовать себя в качестве участников эксперимента.) Улавливание намека радикальным образом отличается от дешифровки формальной коммуникации или решения математической задачи. Оно подразумевает обнаружение сообщения, помещенного в контекст тем, кто полагает, что он разделяет с получателем этого сообщения некие впечатления или ассоциации. Невозможно в отсутствие эмпирических доказательств вывести, какое понимание может возникнуть в игре непротивоположными интересами, в которой используются маневры, так же как нельзя доказать с помощью чисто формальной дедукции, что та или иная шутка обязательно будет вызывать смех.

Для иллюстрации рассмотрим вопрос о том, могут ли два человека, глядя на одно и то же чернильное пятно, увидеть в нем одну и ту же фигуру или намек, если каждый старается (и знает, что другой тоже старается) сойтись на одной и той же фигуре или подсказке? Ответ на этот вопрос может быть найден лишь с помощью эксперимента. Но если они смогут это, то это значит, что они смогли нечто такое, что не принимает во внимание никакая чисто формальная теория игр. Они могут добиться большего успеха, чем тот, что могла бы предсказать чисто дедуктивная теория игр. И, если они могут добиться большего, —т.е. возвысить над ограничениями чисто формальной теории игр — то даже нормативная, прескриптивная, стратегическая теория не может основываться на чисто формальном анализе. На предположении, что существуют некоторые интеллектуальные процессы вроде «улавливания намека», к которым рациональные игроки не способны, невозможно построить ни описательную, ни прескриптивную теорию; могут ли рациональные игроки, совместно или порознь, добиться большего успеха, чем предсказывает формальная теория игр, и должны ли они поэтому игнорировать стратегические принципы, вытекающие из этой теории, — вопрос чисто эмпирический.
Здесь снова следует подчеркнуть, что причина, по которой соображения такого рода не возникают в игре с нулевой суммой, состоит в том, что любое такое социальное взаимодействие не может служить преимуществом одновременно для обоих игроков и что по крайней мере один из рациональных игроков будет иметь и мотив, и возможность разрушить всякую социальную коммуникацию. Но в игре с ненулевой суммой, которая предполагает некую начальную неопределенность того, какие из возможных исходов являются действительно целесообразными, рациональный игрок не может исключить себя из социального процесса в целях самообороны. Он не может «выключить слуховой аппарат», чтобы избежать ограничений, вызванных тем, что он услышит, если полное радиомолчание делает невозможным эффективное сотрудничество. Он также не может рациональным способом избежать открытия доставленного письма, так как другая сторона предположит, что он его откроет и будет действовать соответствующим образом.

Здесь возникает вопрос, разветвляется ли траектория теории игр неопределенным образом по всей области социальной психологии или она ведет в более ограниченную область, особо родственную теории игр. Существуют ли некие общие утверждения о кооперативном поведении в игре с непротивоположными интересами, которые могут быть открыты экспериментально, или путем наблюдения, и которые дают широко применимое представление об всем мире переговорных ситуаций? Успех не гарантирован, но некоторые многообещающие области для исследований определенно существуют, и, даже если мы не сможем сформулировать новые общие суждения, то, может быть, сумеем по крайней мере опровергнуть эмпирическим путем некоторые из тех, которые широко разделяются. Представляется, что экспериментальная сторона теории игр развита очень слабо.
Рассмотрим игру с передвижением фишек по карте, подобную описанной ранее, или модифицированные шахматы, превращенные в игру с ненулевой суммой. Можно считать, что они представляют собой игру в «ограниченную войну»: оба игрока могут получить выгоду, успешно избегая взаимно разрушительных стратегий. Это игра, в которой способность обоих игроков избегать взаимного уничтожения во многом может зависеть от того, какие средства успешной координации намерений предоставляются случайными деталями игры — такими, как конфигурация карты или доски, предложенные названия фигур, традиция или прецеденты, которые выработаны в игре, а также сценарий или коннотативный фон, который исподволь внушен игрокам еще до начала игры. Эта игра достаточно сложна, чтобы требовать от обеих сторон игровой проницательности и успешной передачи намерений. Если предположить на мгновение, что мы справились с технической проблемой конструирования такого вида игры, то имеет смысл посмотреть, какие вопросы мы могли бы попытаться исследовать или какие гипотезы мы могли бы проверить.

В игре такого рода было бы интересно сделать так, чтобы игроки время от времени оценивали себя и друг друга, высказываясь, например, по вопросу о том кто играет более агрессивно или больше настроен на сотрудничество; и какие «правила», по мнению каждого, действуют, и что думает один о том какие правила в настоящее время в силе по мнению другого; кто «побеждает» в двустороннем смысле (напомним, что неустранимое неведение о системах ценностей друг друга всегда делает их вопросом интерпретации); о том, когда игра достигает критического, поворотного момента, или о том, когда вводится «новаторская» тактика, или в каких случаях тот или иной ход противника интерпретируется как возмездие, а когда — как новая инициатива.
Поскольку «право возмездия» по своей природе казуистично; поскольку взаимно признанные ограничения в любой форме «ограниченной войны» по существу основаны чем-то, что в психологическом и социологическом отношении родственно традиции; и поскольку унаследованный корпус казуистики и традиции зачастую полностью неадекватен рассматриваемой игре (например, наращиваемые по определенной шкале ядерные ответные удары СССР и США в то время, когда в Европе происходит ограниченная ядерная война; взрывы бомб в начальных школах в некотором районе, не переживавшем в последнее время расового насилия; или появление новой формы неценовой конкуренции в отдельной отрасли), то весьма вероятно, что эмпирическая часть теории игр будет включать эксперименты наподобие тех, что проводит Музафер Шериф. Он находит, что если для ответа испытуемого на лабораторную ситуацию не существует никаких норм, то нормы создаются самими испытуемыми; и когда нормы созданы для двух сторон одного и того же процесса, то развивающаяся норма каждого игрока влияет на нормы другого. Это процесс чистого обучения в отношении ценностей: каждая сторона приспосабливает собственную систему ценностей к системе ценностей другой стороны, формируя тем самым свою собственную. Когда запас имеющихся в распоряжении «объективных» критериев не может дать полного набора правил, т.е. когда игра «неопределенна», нормы того или иного вида должны быть разработаны, взаимно осознаны и приняты, а модели действия и реакции должны быть легитимизированы. Путем почти бессознательного сотрудничества противники должны прийти ко взаимно признаваемым определениям того, что такое нововведение, побуждающий или агрессивный ход, приглашение к сотрудничеству, и для случаев нарушения правил они должны разработать некие общие нормы относительно типа возмездия, соответствующего проступку.

Другое измерение игры, которое представляется доступным для анализу, состоит в значении пошаговости, которая связана с ходами и системами ценностей. Возьмем, к примеру, игру с двигающимися по доске фишками или с войсками, передвигающимися по некой местности. Если игроки делают ходы по очереди и каждый ставит по одной фишке за ход, игра идет медленно и с малыми приращениями. Ситуация на доске может изменить характер в ходе игры, но лишь посредством последовательности малых приращений, которые поддаются наблюдению, оценке, и к которым можно приспособиться; при этом имеется достаточно много времени для того чтобы заметить ошибки отдельных игроков или общие ошибки, ведущие для обоих к уничтожению ценности, адаптироваться к ним и избегать их в последующей игре. Если между игроками есть коммуникация, то есть время для устных переговоров и для того, чтобы избежать ходов, которые подразумевают взаимное разрушение. Но предположим, что вместо этого можно передвигать несколько фишек одновременно, в любом направлении и на любое расстояние, и что теперь правила делают исход любого враждебного столкновения крайне разрушительным для обеих сторон. Теперь игра не в такой степени определяется малыми приращениями, и события могут произойти внезапно. У сторон появляется искушение совершить внезапное нападение. Хотя каждый может видеть, какова ситуация на конкретный момент, он не может предсказать ее более чем на один или два шага вперед. Представляется, что в этом случае уменьшаются шансы разработать modus vivendi, традицию доверия или сочетание доминирующей и подчиненной роли игроков, так как темп игры обостряет ее до того, как накапливается достаточно опыта или достигается понимание. Но облегчает ли успешное сотрудничество более медленный, постепенный характер игры, или он лишь поощряет более рискованную манеру игры? Или это зависит от человеческих качеств игроков и от того, какие подсказки и намеки заложены в самой игре? Является ли критическим фактором постепенный, пошаговый характер игровых ходов, или систем ценностей игроков (т.е. системы подсчета выигрышей)? И можно ли сделать эти два фактора взаимно соизмеримыми так, чтобы пошаговый характер изменений может быть введен в одно из игры измерений, чтобы восполнить его отсутствие в другом? Уместность этих вопросов засвидетельствована дискуссией о роли ядерного оружия в ограниченной войне, о значимости соблазна внезапного нападения в ситуации, зависящей от взаимного сдерживания, и о различных предложениях снизить темп современной войны и изолировать ее географически. О том же самом свидетельствуют разногласия на предмет того, может ли существовать такая вещь, как ограниченная война в Западной Европе. Пошаговый, постепенный характер ходов может более или менее поддаваться формальному анализу после того, как, экспериментально или посредством наблюдения установлены необходимые эмпирические исходные данный.
Эти вопросы затрагивают игры с двумя участниками, за исключением вероятной роли посредника. Сходные игры могут разыгрываться тремя и более игроками, играющими каждый за себя, и автор догадывается, что при большем числе игроков (по крайней мере у самых «успешных» из них) многие из эмпирических результатов проявились бы более рельефно. В более общем виде тип координации, встречающийся при формировании толп и коалиций, может и сам по себе поддаваться экспериментальному изучению. В противоположность более сухим, симметричным схемам, которые в теории игр иногда использовались для изучения формирования коалиций, может оказаться более интересным для изучения кристаллизации групп намеренно ввести некоторую асимметрию, прецеденты, порядок ходов, несовершенную структуру коммуникаций и различные коннотативные детали. Разумеется, влияние разного рода асимметричных и иных несовершенных коммуникативных систем на в формировании коалиций, часто поддается систематическому экспериментальному изучению.

Этот феномен зачастую может быть определен как фактический сигнал в игре координации. Члены неоформленной коалиции порой распознают потенциальные возможности совместных действий, не будучи уверенными в том, что существует собственно соглашение о единстве действий. Каждый хочет знать, что собираются делать другие, и будут ли другие делать то, что он от них ожидает. Пробное голосование в законодательном органе или некое специфическое действие внутри группы (например, массовый протест) часто означает «одобрение» существования коалиции и показывает, что каждый предполагает, что остальные будут действовать заодно. Но даже игра с двумя партнерами, которая типична в смысле брошенного вызова, феномен психологического доминирования или подчи -нения может удостоверить психологическую идентичность решения игры торга.
Этот процесс, в котором отдельные ходы в игре или предложения и уступки в переговорах приобретают символическое значение как индикаторы точки, в которой должны сходиться ожидания остальной части игры, может стать сферой вклада экспериментальной психологии в теорию игр.
Эмпирическая значимость абстрактных фокальных точек. Не следует предполагать, будто все, что может воспринять аналитик, будет воспринято участниками игры, или что давление, оказанное суждением аналитика, отразится на участниках игры. В частности, характеристики игры, уместные в сложных математических решениях (исключая случаи, когда то же самое решение может быть достигнуто альтернативным, менее сложным путем), могут и не иметь силы, фокусирующей ожидания и влияющей на исход. Они могут быть таковыми, лишь если игроки воспринимают друг друга как математиков. Это может быть эмпирической интерпретацией «решений», как у Брейтуэйта, Нэша, Хар-шаньи и др. Это то, чем могут служить для фокусирования ожиданий определенных игроков в известных решениях математические свойства игры, как и ее эстетические свойства, исторические, правовые, моральные, культурные свойства и все остальные суггестивные и коннотативные детали. Если оба игрока сами занимаются математической теорией игр, они могут взаимно воспринять и подвергнуться мощному воздействию потенциальных решений, имеющих неодолимые математические свойства. Каждый из них может выйти за пределы различных случайных деталей, которые для игрока-нематематика могут быть даже более значимы для фокусирования ожиданий, чем некоторые из количественных свойств игры.

Этот эксперимент не проводился и не может быть принят как доказательство. Он описан здесь для того, чтобы дать практическое представление о теоретической системе, которую имеет в виду автор, говоря о схождении, то есть о «конвергенции» ожиданий, предполагая, что конвергенция, которая в конечном счете происходит в процессе торга, может непосредственно зависеть от динамики процесса, а не исключительно от априорных данных игры.
Некоторые динамические характеристики фокальной точки. Зависимость решений задачи поиска фокальной точки от некоторых характеристик, которые качественно отличают их от окружающих альтернатив, имеет важные динамические аспекты. К примеру, она зачастую делает маленькие уступки более вероятными, чем большие. И часто означает, что фокальная точка более убедительна как ожидаемый результат, нежели приближение. Если переговорщик постоянно терпел неудачу, требуя 50%, то компромисс на 47% маловероятен; маленькая уступка может быть признаком краха. Качественные принципы не выдерживают компромисса, а фокальные точки, как правило, зависят от принципов. Никто не предполагает удовлетворить агрессора, отдав ему несколько квадратных миль по свою сторону границы; он знает: нам обоим известно, что мы оба ожидаем и что наша сторона будет отступать до тех пор, пока не найдет убедительную новую границу, которая может быть рационально аргументирована.
На деле фокальная точка соглашения часто обязана своей «фокальностью» тому факту, что малые уступки невозможны и что небольшие вторжения ведут к эскалации агрессии. Проведение линии но некой бросающейся в глаза границе или перенесение слушания дела из-за некоего явного принципа — эти действия поддерживает риторический вопрос: «если не здесь, то где же? ». Чем яснее становится то, что уступка ведет к краху, тем убедительнее фокальная точка. Этот момент иллюстрирует игра, которую мы ведем сами с собой, пытаясь бросить курить или пить. «Всего одну рюмочку» — печально известное предложение компромисса. Попытки радикально бросить курение удаются чаще, чем попытки достигнуть устойчивого компромисса, установив ежедневное число выкуриваемых сигарет. При жертве чистого принципа теряется доверие к остаточной сути дела, и ожидания сходятся в точке полного краха. Одно только понимание этого заставляет сосредоточиться на полном воздержании.
Порой фокальная точка непостоянна по своей природе. В таких случаях она обслуживает не результат, а признак того, где следует искать результат. Это зачастую справедливо для «предварительного голосования» законодательного органа или для «игры внутри игры», которая возникает в отношениях между игроками в длящейся игре. Часто это вызов, рискованный ход или попытка не считаться с другим, и эти действия по существу должны вызвать либо подчинение другой стороны, либо их отвод. Это малая часть ведущейся игры, которая выступает как символ игры, задавая паттерн ожиданий, который выходит за рамки существа вопроса. Иногда это делается намеренно, как часть определенной тактики; в других случаях подобный акт или ход невольно приобретают символическое значение, делая компромисс невозможным.
Подобное значение могут иметь дипломатическое признание китайского коммунистического режима, университетские присяги на верность, урегулирование забастовки в ключевой отрасли, отказ отвечать задире на вечеринке или признание определенного политического хода частью политической договоренности. Порой верно, что результат подобного хода просто указывает на то, как можно было бы решить проблемы такого же рода. Сходным образом предварительное голосование указывает на то, насколько сильна оппозиция предлагаемой мере, но зачастую частный вопрос не представляет игру в целом, а просто молчаливо признается ключом ко всему, что за ним последует, так что каждая сторона становится заложником или получателем выгод от сложившихся взаимных ожиданий.

Наконец, мы подходим к собственно игре, и здесь возможны несколько вариантов. Было бы интересно исключить открытый торг и просто запустить сканер назад и вперед или вокруг множества альтернативных результатов. Мы наблюдаем, чтобы понять, склоняются ли регистрируемые реакции игроков к тому, чтобы в конечном счете сойтись на единственном результате, в том смысле, что их непреднамеренные, физически распознаваемые реакции составляют некого рода максимум для некого отдельного результата среди тех, реакции на которые выявляет сканирующее устройство. (Для контроля мы, возможно, подвергли просмотру каждого игрока в отсутствие другого, чтобы получить некоторое понятие о реакциях каждого из них вне зависимости от любого взаимодействия между этими игроками.) Если схождение мнений действительно происходит, мы определенным образом идентифицировали важный феномен вне зависимости от того, можем мы или нет назвать его процессом психического торга. Мы продемонстрировали: а) игроки реагируют на содержание ситуации торга и Ь) их реакции подчинены взаимодействию, проистекающему из того, что каждый может видеть реакцию другого и знает, что его собственная видимая реакция обеспечивает информацию о его ожиданиях. (Автор догадывается, что игроки, подобно библейской жене Лота, часто не могут заставить себя не обращать внимание на частные, даже неблагоприятные для них результаты и что сознательное усилие игнорировать «фокус» зачастую лишь увеличивает мощь этой фокальной точки.)
Другой вариант игры позволяет игрокам открыто переговариваться во время сканирования и измерения устройством, неумолимо выявляющим их физические реакции в ходе обсуждения, способом, видимым им обоим. (В последнем случае можно даже разрешить игроку приводить основания измеряемой видимой реакции, если он в тактических целях желает обратить на них внимание своего партнера, например, последний, «очевидно», не может предполагать, что «пройдет» его устное требование, скажем, шестидесяти долларов, если его кровяное давление говорит о сорока долларах.)
В основе описанного эксперимента лежат три гипотезы. Во-первых, «реакции» игрока на рассматривание различных диапазонов результатов игры физически распознаваемы и заметно выделяются среди различных альтернатив. Во-вторых, эти реакции, в случае, если игроку известно о том, что они известны партнеру, приобретают характер, напоминающий торг, т.е. эти реакции двух игроков, видимые каждому из них, взаимодействуют в манере, напоминающей процесс переговоров. В-третьих, измеренные явления, которые мы уподобляем процессу торга, есть часть определяемого обычным путем процесса торга, или вовлечены в него, или связаны с ним.