Стратегия конфликта

Это не означает, что инспекционные схемы, направленные против внезапного нападения, не имеют шансов на успех. Это означает лишь то, что схема, ограниченная одной лишь инспекцией бесперспективна. Но если нельзя послать наблюдателя вслед за каждым самолетом, ракетой или подводной лодкой, то можно осматривать их там, где их легко собрать. Если для упрощения задачи инспекции используются ограничения на развертывание сил, то это уже кое-что. Но хотя идея об объединении инспекции и ограничения вооружений кажется многообещающей, она также несет в себе серьезные проблемы.
Одна из таких проблем состоит в вероятной несочетаемости потребности в инспекции с потребностью в скрытности. Когда ракеты приобретают достаточную точность, может стать физически невозможным защитить силы ответного удара дополнительными слоями бетона, либо это будет стоить исключительно дорого. В этом случае источниками безопасности для сил возмездия могут стать мобильность и скрытность: если враг сможет поразить все объекты, местоположение которых он может определить, и разрушить все, что он сможет поразить, то следует сделать невозможным определить местоположение цели. И в той мере, в какой враг держит под непрерывным наблюдением наши силы ответного удара, к нему непрерывно поступает информация об их местоположении.
И в других отношениях схемы инспекции в масштабе, требующемся для защиты от внезапного нападения, могут предоставлять излишнюю информацию о расположении сил друг друга и делать их более уязвимыми. К примеру, широко известно, что было время, когда ураганные ветры делали невозможным взлет очень многих наших бомбардировщиков В-36, в которых тогда состояла наша главная угроза ответного удара. Последствия такого события для возможности осуществления внезапного нападения, очевидно, крайне различаются в зависимости от того, известно ли врагу то, что может произойти с нами, лишь в общих чертах, или у него имеется определенная информация о том, когда это произойдет, и есть ли у него в запасе несколько дней, чтобы достичь своей цели наилегчайшим способом. Представьте себе, какое напряжение могло бы возникнуть, если бы личный состав стратегических сил любой из сторон поразила серьезная эпидемия, которая угрожала бы вывести людей из строя прямо на глазах инспекторов противной стороны. Если нам и им время от времени случается находиться в позиции крайней неготовности по причинам, предотвратить которые невозможно, то куда лучше, если никто из нас не будет иметь возможности узнать слишком много о временном бессилии другой стороны.

Обмен субъективной информацией. Роль «экспрессивных ходов» в игре взаимного приспособления расширяется с признанием того что в играх со сходными интересами, в противоположность играм с нулевой суммой, у игроков сохраняется неопределенность относительно систем ценностей каждого из них. В ходах игры с непротивоположными интересами содержится информация.
Невозможно предложить общий случай игры торга, в которой каждая сторона предвидит предпочтения другой. Предположение, что каждой из них известна «истинная» платежная матрица другой, зачастую означает лишнее допущение в институциональных решениях игры. Причина в том, что определенные элементы игры торга по сути непознаваемы для некоторых ее участников, исключая случаи со специфическими условиями. Как можно знать, насколько русским не понравится всеохватная война, в которой обе стороны взаимно уничтожатся? Мы не можем знать этого, и причина незнания не в том, что русские не желают, чтобы мы знали об этом. Напротив: могут возникнуть такие обстоятельства, в которых они отчаянно будут желать, чтобы мы знали истину. Но как они могут заставить нас знать это? Как они смогут заставить нас поверить, что то, что они сообщают нам, — правда? Как может пытаемый пленник, который не знает выпытываемой у него тайны, уверить сво -их мучителей в своем незнании? Как могут китайцы, действительно решившиеся форсировать пролив, отделяющий Тайвань от материкового Китая, ценой всеобщей войны уверить нас в том, что на них не окажет действия никакой способ устрашения и что любая наша угроза лишь обречет обе стороны на всеобщую войну?
В особых случаях информация может передаваться. В «искусственной» игре, в которой система ценностей каждого игрока состоит из карт или фишек, он может просто повернуть их «лицом» вниз (если это разрешается правилами, или если он и его противник совместно надувают судью). В обществе, верующем в высшую силу, которая накажет ложь, как только ее попросят об этом, и где каждый знает, что в это верят все, клятва «если вру, пусть меня Бог накажет» — достаточная формула для добровольной передачи правды. Но это особый случай. Если же говорить про «общий случай», то таковым может считаться тот, где системы ценностей игроков, а также варианты их стратегий известны им не до конца, потому что эти факты по своему существу непостижимы или непередаваемы.

И результаты анализа стратегического поведения зачастую в некоторой степени парадоксальны; они часто противоречат здравому смыслу или обычным правилам. Я проиллюстрировал в примере с вымогательством, что неверно, будто перед лицом угрозы непременно выгодно быть рациональным, и это в особенности неверно, если факт рациональности или иррациональности нельзя скрыть. Перед лицом угрозы вовсе не является преимуществом то, что система связи в полном порядке, что информация полна или что человек полностью контролирует свои действия или активы. Я уже упоминал Моссадека и своих маленьких детей; ту же самую тактику иллюстрирует сжигание мостов, чтобы убедить противника в том, что отступления не будет. Старый английский закон, который сделал серьезным преступлением уплату дани прибрежным пиратам, в свете теории стратегии не обязательно жесток или странен. Интересно, что сама политическая демократия полагается на систему коммуникации, делающую невозможной передачу достоверного свидетельства: бюллетень тайного голосования есть механизм, лишающий избирателя возможности доказать другим, что он голосовал так, а не иначе. Лишившись этого, он лишается возможности быть запуганным. Будучи не в силах подтвердить, подчинился он угрозе или нет, он знает — и знают те, кто мог бы ему угрожать, — что любое наказание не будет связано с тем, как он проголосовал на самом деле.
Прекрасно известный принцип, состоящий в том, чтобы выбирать хороших переговорщиков и затем предоставлять им полную гибкость и полномочия, — принцип, обычно высказываемый самими переговорщиками, — не столь самоочевиден, как предполагают его сторонники; сила переговорщика зачастую основывается на его демонстративной неспособности идти на уступки и выполнять требования8. Сходным образом, в то время как благоразумие требует оставлять открытым путь к отступлению, когда каждый угрожает противнику взаимно неприятной репрессалией, любые очевидные пути к отступлению делают угрозу менее правдоподобной. Саму идею о том, что намеренный отказ от определенных альтернатив может стать стратегическим преимуществом или даже предоставить контроль над будущими действиями противника и сделать его ответы автоматическими, довольно трудно переварить.
Многие из этих примеров опровергают ценность умений, изобретательности, рациональности, знаний, контроля или свободы выбора. В принципе, все перечисленное пригодно в определенных обстоятельствах; но, видя необычность этих примеров и постигнув их логику, проще действовать, формализовав проблему, изучив ее умозрительно и отыскав аналогии в других контекстах, где необычность меньше препятствует пониманию.