Стратегия конфликта

Это суждение кажется интуитивно осмысленным, по крайней мере, автору, но в любом случае тенденция к достижению договоренности в фокальных точках требует не -которого объяснения. Однако это суждение осталось бы туманным и даже несколько мистическим, если бы не более осязаемая и понятливая логика молчаливого торга. Последняя предоставляет не только аналогию, но и демонстрацию того, что исключительно психический феномен — неявная согласованность ожиданий — предоставляет реальную и, в некоторых ситуациях, чрезвычайно надежную возможность решения. Такая «координация» ожиданий аналогична «координации» поведения при обрыве коммуникации, и фактически оба эти явления подразумевают ни больше и ни меньше как интуитивно ощущаемые взаимные ожидания. Таким образом, результаты, поддающиеся экспериментальной проверке с помощью задач о молчаливом торге, так же, как и более логичная роль скоординированных ожиданий в этом случае, доказывают, что ожидания могут быть скоординированы и что некоторые из объективных черт ситуации могут оказывать определяющее влияние в случаях, когда координация ожиданий существенна. Нечто ощущается обеими сторонами даже в отсутствие коммуникаций между ними, и то же самое «нечто» может ощущаться, хотя и в меньшей степени, когда коммуникация возможна которая не делает разделение 50:50 менее симметричным, реку — менее уникальной, а порядок букв (А, В, С) менее естественным.
ЕСЛИ исходить только из логики молчаливого торга, то предположение о наличии того же вида психического тяготения в открытом торге было бы не более чем догадкой и, возможно, поспешной догадкой. Если делать вывод только на основании наблюдений необычайно убедительных результатов фактического торга, то мы можем приуменьшить силу случайных деталей. Но эти две группы доказательств столь очевидно подкрепляют друг друга, что аналогия между молчаливым и открытым торгом кажется убедительной.

Но если верна эта общая линия рассуждений, то любой анализ открытого торга должен уделить внимание тому, что мы называем «коммуникацией», присущей переговорным ситуациям, т.е. сигналам, которые стороны переговоров прочитывают в скучных характеристиках ситуации. И это означает, что открытый торг и молчаливый торг — вовсе не обособленные понятия, а разные градации одного и того же явления, — от молчаливого торга через разновидности неполной, ошибочной или ограниченной коммуникации до полной, и все эти виды демонстрируют некоторую зависимость от потребности в координации ожиданий. Следовательно, все указывает на некоторую степень зависимости собственно участников торга от их общей неспособности оторвать взгляд от некоторых кон -кретных исходов.
Вышесказанное не означает, что результаты открытого торга обязательно тяготеют к тем, что появились бы, будь коммуникация между сторонами невозможна: фокальные точки могут оказаться иными, если разрешено общение посредством обмена сообщениями, за исключением некоторых искусственных случаев, приведенных в иллюстративных заданиях. Но то, что может служить главным принципом молчаливого торга, очевидно может быть по крайней мере одним из важных принципов анализа открытого торга. И поскольку многие из так называемых «эксплицитных» переговоров могут включать маневрирование, непрямую коммуникацию, многократную смену позиций или слова, произнесенные для того, чтобы их подслушали участники переговоров с разными интересами, то потребность в сближении ожиданий и роль сигналов, влияющих на координацию ожиданий, могут быть чрезвычайно сильны.
Возможно, множество видов социальной стабильности или формирование групп интересов отражает ту же зависимость от такого рода координирующих элементов, которые могут предоставить ландшафт и обстоятельства: стадный инстинкт на политических форумах, который часто подавляет малейший признак разнообразия и превращается в господство подавляющего большинства; получение народной поддержки тем, кто обладает конституционной легитимностью, во времена анархии или политического вакуума; легендарные способности старых гангстерских авторитетов наводить порядок в преступном мире просто потому, что повиновение зависит от ожиданий того, что другие будут подчиняться и участвовать в наказании неповиновения. Часто высказываемая идея об «объединяющем лозунге» в общественной деятельности, похоже, отражает то лее самое понятие. В экономике феномен ценового лидерства, различные виды неценовой конкуренции и даже, возможно, стабильность цен по-видимому поддаются анализу, который подчеркивает важность неявной коммуникации и ее зависимость от качественно определяемых и объективно однозначных сигналов, которые могут прочитываться в конкретной ситуации. «Стихийный» бунт может отражать аналогичные принципы: когда лидеров можно легко устранить, людям требуется некий сигнала для координации — сигнал, столь безошибочно понимаемый и столь властно указывающий на требуемое действие, что каждый может быть уверен в том, что другие прочтут тот же сигнал с достаточной уверенностью, чтобы действовать в соответствии с ним. Таким образом, они обеспечивают друг другу защищенность, которая сопутствует массовости действия. (Возможно даже, что такой сигнал может быть обеспечен извне и даже агентом, чья претензия на лидерство состоит в его способности подать сигнал к совместному действию.)

Но все усилия такого рода могут потерпеть неудачу из-за нежелания противника участвовать в любых подготовительных шагах. Противник не только может отказаться продемонстрировать готовность к соглашению, но и весьма вероятно, что тактический интерес одной из сторон в потенциальной войне состоит в том, чтобы война не была ограниченной и чтобы, если война все же случится, повышалась вероятность взаимного уничтожения. Почему? Из-за стратегии угроз, блефа и устрашения. Готовность начать войну или предпринимать шаги, которые ведут к войне, будь то агрессия или возмездие, могут зависеть от уверенности национальных лидеров в том, что войну можно удержать в определенных пределах. Более конкретно: готовность Америки к ответным мерам против локальной атомной агрессии зависит — и русским об этом известно — от того, насколько вероятным мы считаем то, что это возмездие останется ограниченным. То есть она зависит от того, насколько, по нашему мнению, вероятно, что мы и русские — а обе наши страны отчаянно нуждаются в определении пределов, в которых каждый из нас готов на проигрыш войны, без риска их расширения, — найдем такие пределы и придем к взаимно очевидному признанию их необходимости. Таким образом, если отказ русских от участия в какой-либо деятельности, которая может сделать ограниченную войну возможной, уменьшает нашу решимость действовать, они могут рискнуть отказаться от установления таких пределов в расчете на снижение угрозы американских действий. В нашем примере один из парашютистов может знать, что другой будет вести самолет небрежно если будет уверен, что в случае аварии они смогут встретиться на земле и спастись; поэтому если первый воздержится от обсуждения возможных чрезвычайных обстоятельств, то второй будет вести самолет аккуратно, опасаясь того, что они не смогут найти друг друга на местности, лежащей внизу.
Вне зависимости от того, по каким причинам невозможно предварительное обсуждение, — по этим соображениям или из-за обычных препятствий для серьезных переговоров — идея, возникшая в связи с одной из наших игр, все же представляется полезной. Она состоит в том, что переговоры или коммуникация с целью согласования ожиданий не обязательно должны идти в обе стороны: «односторонние» переговоры могут обеспечить согласование, спасительное для обеих сторон. Более того, даже не расположенная к переговорам сторона вовсе не обязательно сможет «отключить» себя от получения сообщений. Вспомним человека, предложившего в одной из предыдущих игр букву R. Если партнер услышал это предложение — а он очевидным образом его услышал — то буква R остается единственным существующим предложением, и, не будучи оспоренным, оно может осуществить координацию при отсутствии контрпредложения почти как если бы было принято явно. (Даже отказ другой стороны от принятия такого предложения не может лишить его претензии на исключительность, но всего лишь доказывает осведомленность этой стороны о нем, пока не возникло конкурирующего предложения, которое придало бы ситуации неоднозначность.) Если один из парашютистов как раз перед тем, как самолет сломался, когда ни один из них и не думал о прыжке, сказал лениво: «Если бы я должен был с кем - нибудь встретиться там, внизу, я бы пошел к самой высокой точке, что есть в поле зрения», другой, возможно, вспомнил бы об этом и, зная, что первый будет уверен в том, что он запомнил эту фразу, пошел бы именно туда, даже если на кончике языка у него вертелась бы: «Фу, глупость», или: «Ох, нет, от подъема же ноги заболят». Когда обе стороны отчаянно нуждаются в некоем сигнале и когда об этом известно обеим, то в отсутствие других сигналов даже самый малый и «несправедливый» из них может быть взаимно признан. Как только наступают непредвиденные обстоятельства, те самые интересы, что первоначально столь расходились в игре угроз и устрашений, в существенной степени совпадают из-за отчаянной нужды в фокальной точке соглашения.

Одним из таких вопросов может состоять в следующем: вообще говоря, действительно игроки более успешны в достижении эффективного, т.е. взаимно неразрушительного решения, когда: а) допускается полная или почти полная коммуникация; Ъ) никакая коммуникация, отличная от той, что передается ходами игры, не разрешена или фактически не разрешена; или с) коммуникация асимметрична, т.е. одна из сторон в большей степени способна передавать сообщения, чем получать их? Нет никакой гарантии, что будет получен единственный и универсально применимый ответ на этот вопрос. Однако вполне может быть, что удастся обнаружить некоторые весьма генерализованные и валидные суждения о роли коммуникации. Об огромном значении этого вопроса свидетельствуют нынешние дискуссии о том, увеличивается ли возможность сделать войну ограниченной, если существует хорошая коммуникация между сторонами, или если есть заблаговременные односторонние декларации одной или другой стороны, или если между воюющими сторонами практически невозможна открытая коммуникация.
Другой круг вопросов, также связанный с проблемами ограниченной войны, международной или иной, касается того, повышается ли вероятность ли устойчивого, целесообразного исхода, когда коннотации игры — названия и интерпретации, которыми открыто наделяются шаги, фигуры и объектам на игровой доске, — знакомы и опознаваемы, или когда они абсолютно новы, неизвестны и вряд ли внушат двум игрокам сходные мысли. В какой ситуации более вероятно — если говорить об игре в конкретной развернутой форме — что рациональные игроки смогут сделать ограниченной войну в Юго-Восточной Азии, используя обычное или атомное оружие, или в сражении против неизвестного противника на Луне с использованием неизвестного бактериологического оружия? Это важные вопросы, и они находятся в самом центре теории игр. И это такие вопросы, на которые нельзя дать уверенный ответ без эмпирического доказательства. Никто не спорит, что рациональные игроки способны интеллектуально возвыситься над такого рода деталями игры и игнорировать их. Значение деталей состоит в том, что они могут быть в высшей степени полезны для обоих игроков и что рациональным игрокам известно, что в ходе взаимного приспособления они могут зависеть от использования этих деталей в качестве опоры.

Другое измерение игры, которое представляется доступным для анализу, состоит в значении пошаговости, которая связана с ходами и системами ценностей. Возьмем, к примеру, игру с двигающимися по доске фишками или с войсками, передвигающимися по некой местности. Если игроки делают ходы по очереди и каждый ставит по одной фишке за ход, игра идет медленно и с малыми приращениями. Ситуация на доске может изменить характер в ходе игры, но лишь посредством последовательности малых приращений, которые поддаются наблюдению, оценке, и к которым можно приспособиться; при этом имеется достаточно много времени для того чтобы заметить ошибки отдельных игроков или общие ошибки, ведущие для обоих к уничтожению ценности, адаптироваться к ним и избегать их в последующей игре. Если между игроками есть коммуникация, то есть время для устных переговоров и для того, чтобы избежать ходов, которые подразумевают взаимное разрушение. Но предположим, что вместо этого можно передвигать несколько фишек одновременно, в любом направлении и на любое расстояние, и что теперь правила делают исход любого враждебного столкновения крайне разрушительным для обеих сторон. Теперь игра не в такой степени определяется малыми приращениями, и события могут произойти внезапно. У сторон появляется искушение совершить внезапное нападение. Хотя каждый может видеть, какова ситуация на конкретный момент, он не может предсказать ее более чем на один или два шага вперед. Представляется, что в этом случае уменьшаются шансы разработать modus vivendi, традицию доверия или сочетание доминирующей и подчиненной роли игроков, так как темп игры обостряет ее до того, как накапливается достаточно опыта или достигается понимание. Но облегчает ли успешное сотрудничество более медленный, постепенный характер игры, или он лишь поощряет более рискованную манеру игры? Или это зависит от человеческих качеств игроков и от того, какие подсказки и намеки заложены в самой игре? Является ли критическим фактором постепенный, пошаговый характер игровых ходов, или систем ценностей игроков (т.е. системы подсчета выигрышей)? И можно ли сделать эти два фактора взаимно соизмеримыми так, чтобы пошаговый характер изменений может быть введен в одно из игры измерений, чтобы восполнить его отсутствие в другом? Уместность этих вопросов засвидетельствована дискуссией о роли ядерного оружия в ограниченной войне, о значимости соблазна внезапного нападения в ситуации, зависящей от взаимного сдерживания, и о различных предложениях снизить темп современной войны и изолировать ее географически. О том же самом свидетельствуют разногласия на предмет того, может ли существовать такая вещь, как ограниченная война в Западной Европе. Пошаговый, постепенный характер ходов может более или менее поддаваться формальному анализу после того, как, экспериментально или посредством наблюдения установлены необходимые эмпирические исходные данный.
Эти вопросы затрагивают игры с двумя участниками, за исключением вероятной роли посредника. Сходные игры могут разыгрываться тремя и более игроками, играющими каждый за себя, и автор догадывается, что при большем числе игроков (по крайней мере у самых «успешных» из них) многие из эмпирических результатов проявились бы более рельефно. В более общем виде тип координации, встречающийся при формировании толп и коалиций, может и сам по себе поддаваться экспериментальному изучению. В противоположность более сухим, симметричным схемам, которые в теории игр иногда использовались для изучения формирования коалиций, может оказаться более интересным для изучения кристаллизации групп намеренно ввести некоторую асимметрию, прецеденты, порядок ходов, несовершенную структуру коммуникаций и различные коннотативные детали. Разумеется, влияние разного рода асимметричных и иных несовершенных коммуникативных систем на в формировании коалиций, часто поддается систематическому экспериментальному изучению.

Передача доказательств. «Коммуникация» подразумевает нечто большее, чем передача сообщений. Чтобы передать угрозу, нужно сообщить о принятии сопутствующего ей связывающего обязательства ее осуществления, и то же самое справедливо, если нужно передать обещание. Чтобы сообщить об обязательстве, требуется нечто большее, чем словесная коммуникация. Нужно сообщить доказательство того, что такое обязательство существует. Это может означать, что передать угрозу можно только в том случае, если дать угрожаемой стороне возможность увидеть нечто своими глазами или если можно найти предмет, подтверждающий подлинность определенных утверждений. Можно отослать почтой подписанный чек, нельзя продемонстрировать по телефону подлинную подпись на чеке. Молено показать заряженное оружие, но для доказательства того, что оно заряжено, одних слов недостаточно. С точки зрения теории игр, парижская пневмопочта отлична от телеграфа, а телевидение отличается от радио. (Одной из функций посредника может быть аутентификация заявлений, которые игроки делают друг другу. К примеру, система идентификационных кодов позволяет людям совершать денежные операции устно по телефону, где получатель удостоверяется при помощи банковского кода, что на другом конце провода действительно банк, гарантирующий ему, что плательщик был идентифицирован кодом и что транзакция выполнена.) Важность и трудность передачи доказательств иллюстрирует предложение президента Эйзенхауэра об «открытом небе» и другие предложения относительно нестабильной ситуации, вызванной взаимными опасениями внезапного нападения. Лео Сцилард даже указал на парадокс, состоящий в том, что может быть желательным предоставлять иностранным шпионам неприкосновенность, а не преследовать их по суду, так как они служат единственным средством, при помощи которого враг может получить убедительное свидетельство важной истины, что мы не ведем никаких приготовлений к осуществлению внезапного нападения.
Интересно заметить, что сама политическая демократия зависит от игровой структуры, в которой передача доказательств невозможна. Что такое избирательный бюллетень для тайного голосования, как не устройство, отнимающее у избирателя возможность продать свой голос? То, что лишает его такой власти — не просто секретность, но принудительная секретность. Он не только может голосовать тайно, но и обязан делать это тайно, чтобы система работала. Он должен быть лишен любых средств, которые могли бы свидетельствовать о том, как он голосовал. И он лишен не только актива, который можно было бы продать: он лишен возможности быть запуганным. Его сделали неспособным удовлетворять требования шантажистов. Может не существовать предела насилию, которым ему можно было бы угрожать, если он действительно свободен отдать за свой голос в обмен на что-либо, потому что угроза насилием в любом случае не будет выполнена, если она достаточно велика, чтобы запугать его. Но если голосующий бессилен доказать, что он поддался угрозе и выполнил требуемое, то и он, и те, кто ему угрожает, знают, что любое наказание не будет связано с тем, как он фактически проголосовал. И угроза, будучи бесполезной, не может быть применена.

То, насколько каждая сторона игры знакома с системой ценностей другой стороны, составляет важную характеристику каждой игры, но сходная информационная проблема возникает относительно обычной идентификации (опознавания). Банковскому служащему, который хочет ограбить банк, если он найдет сообщника вне банка, и грабителю, который хочет ограбить банк, если только найдет в нем сообщника, может оказаться затруднительно сотрудничать, потому что они не могут опознать друг друга, и при этом им грозит серьезное наказанию если кто - нибудь из них раскроет свои намерения тому, чьи интересы окажутся резко отличными от их собственных. В таком же положении находится мальчик, который боится пригласить девочку на свидание из-за того, что она может отказать ему. Сходным образом грабителя постигнет неудача, если он не может заранее отличить богатого от бедного; а настроенное против сегрегации меньшинство на Юге может никогда не узнать, много их или мало, так как объявление об этом грозит неприятностями.
Идентификация, как и коммуникация, не обязательно взаимна, и акт самоидентификации иногда может быть обратим, а иногда — нет. Можно достигнуть большей идентификации, чем он ожидает, как только он проявит свой интерес к объекту. Прекрасный пример мы находим в пьесе Шекспира «Мера за меру». У Анджело, занявшего место Герцога, есть узник, которого он предлагает убить. Он мог бы пытать его, но не имеет к этому никаких стимулов. У жертвы есть сестра, пришедшая умолять о сохранении жизни брата. Анджело, найдя сестру привлекательной, делает гнусное предложение, сестра отказывается, и тогда Анджело угрожает пытать ее брата, пока она не подчинится. В этом пункте игра расширяется простым установлением идентичности и линии коммуникации. Единственная причина Анджело пытать брата состоит в той выгоде, которой он достигает угрозой пытки; как только находится тот, кому угроза может быть сообщена с пользой, возможность пытки приобретает для Анджело ценность — не сама пытка, а угроза ею. Сестре ее обращение принесло отрицательную ценность: идентифицировав свой интерес и открыв канал для получения угрожающего сообщения, она вынуждена пережить то, чего не должно было случиться, если бы она не идентифицировала себя или если бы могла исчезнуть в толпе до того, как прозвучала угроза.

Рискованная стратегия холодной войны и ядерного пата часто выражалась при помощи игровой аналогии: два противника находятся на противоположных сторонах каньона в пределах досягаемости их отравленных стрел, а яд действует так медленно, что каждый из них может выстрелить, прежде чем умрет1; пастух, который загнал волка в угол, не оставив ему никакого выхода, кроме схватки, и теперь боится повернуться к нему спиной; преследователь, вооруженный одной только ручной гранатой, который опрометчиво подобрался слишком близко к своей жертве и теперь не решается пустить свое оружие в ход; два соседа, контролирующие динамит, заложенный в подвалы друг друга и пытающиеся взаимно обезопасить себя при помощи некой схемы электрических переключателей и детонаторов2. Если мы сможем проанализировать структуру этих игр и таким образом близко познакомиться со стандартными моделями, то при помощи нашей теории сможем достичь понимания реальных проблем.
Вот поучительная иллюстративная модель: двадцать человек оказались в заложниках у грабителя и вымогателя, вооруженного шестизарядным ружьем. Они могут одолеть его ценой шести жизней, если у них есть средства, позволяющие решить, чьи это будут жизни. Они также могут одолеть его без потерь, если явным образом свяжут себя угрозой одолеть его в схватке и если смогут одновременно связать себя обещанием воздержаться от высшей меры наказания, когда они его поймают. Преступник может удержать их от выдвижения угрозы, если заранее явным образом свяжет себя обязательством стрелять, пренебрегая любой последующей угрозой, исходящей от этих двадцати, или сможет продемонстрировать, что не верит их обещанию. Если они не смогут передать преступнику свою угрозу (например, если он иностранец и не понимает их языка) то одних лишь слов для разоружения будет недостаточно. Они также не смогут угрожать, не договорившись об этом между собой, а если преступник пригрозит застрелить любых двоих, кто заговорит между собой, он сможет помешать соглашению. Если эти двадцать человек не смогут найти способа разделить риск, то может оказаться так, что никто из них не станет выполнять угрозу первым, и, следовательно, нет возможности сделать угрозу убедительной. Преступник же, если сможет объявить «формулу стрельбы», скажем, «кто первый двинется с места, первым получит пулю», может запугать нападающих, если те не найдут способ броситься на него разом, «без первого». Если четырнадцать из этих двадцати смогут пересилить остальных шестерых и заставят их двинуться первыми, они покажут, что смогут одолеть преступника: угроза будет успешна, и бандит сдастся, отчего выиграют даже шестеро «списанных в расход именно благодаря тому, что у них нет возможности избежать опасности. Если эти двадцать могут одолеть преступника, но не имеют способа дать ему сбежать, обещание неприкосновенности становится обязательным. Но если они не смогут отречься от своей способности впоследствии опознать преступника и свидетельствовать против него, то может оказаться неизбежным позволить ему захватить заложника. Это, в свою очередь, зависит от способности оставшихся девятнадцати принудить друг друга к выполнению своего собственного соглашения, чтобы своим молчанием защитить заложника... и т.д. Когда мы сможем установить важнейшие составляющие различных игр этого вида, мы сумеем лучше понять основы власти непопулярного деспота, или хорошо организованного влиятельного меньшинства, или условий успеха восстания.
В этой главе сделана попытка предложить типологию распространенных ходов и структурных элементов, которые заслуживают исследования в рамках теории игр. Это такие ходы, как «угроза», «обещание», «разрушение коммуникации», «делегирование принятия решения» и т.д., а также структурные элементы, т.е. коммуникация и средства принуждения к исполнению обязательств или решений.

Но откуда берутся поведенческие шаблоны? Они мало определяются математической структурой игры, особенно оттого, что мы преднамеренно сделали систему ценностей каждого игрока слишком неопределенной для его партнера, и потому вряд ли помогут соображения симметрии, равенства и т.д. Предположительно, игроки найдут свои шаблоны в таких вещах, как естественные границы, знакомые политические группировки, экономические характеристики штатов, которые могут входить в их системы ценностей, а также в гештальт-психологии и в других клише и традициях, которые они могут выработать для себя в процессе игры.
Открытая коммуникация. Теперь изменим правила игры так, чтобы игроки могли разговаривать, сколько им будет угодно. Каким образом это изменит игру? В некотором отношении такое решение увеличит эффективность игроков: теперь можно будет идентифицировать отдельные операции и делать предложения, которые были слишком сложны для прежней нескладной системы. Также возможно, что игроки смогут избежать случайных ошибок, возникающих, когда фишки кладут на один и тот же штат, что стоит каждому потери доллара. Нельзя быть уверенным в том, что они станут избегать взаимно дорогостоящей «торговли» за штаты, так как преимущество захвата штата первым достаточно велико, чтобы мотивировать игроков продолжать играть даже во время разговора. У игроков нет никакого способа убедить друг друга в том, что они подразумевают именно то, что говорят, за исключением прямой демонстрации применяемых ими в игре способов. (Мы позволяем им говорить друг другу о том, как они оценивают штаты. При этом мы не назначаем никакого наказания за выдумку и не обеспечиваем письменных свидетельств систем ценности игроков, чтобы они не могли показать их друг другу.)
Поэтому разрешение свободно общаться может изменить характер игры лишь в небольшой степени, даже если ее отдельные результаты будут другими. Зависимость игроков от передачи и восприятия своих намерений, а также от поведения в предсказуемых обстоятельствах мало чем отличается от прежней.
Здесь поражает контраст игры с нулевой суммой и мини -максного решения неожиданно скромного качества. Игра с нулевой суммой с минимаксным решением свелась к полностью односторонней задаче. Здесь не только не нужно связываться с противником, но даже не обязательно знать, кто противник и есть ли он вообще. Рандомизированная стратегия впечатляюще антикоммуникативна: она намеренно разрушает любую возможность коммуникации, особенно коммуникации намерений, случайных или иных. Это средство вычеркивания из игры всех деталей, кроме математической структуры выигрыша, и всех отношений с игроками, основанных на коммуникации.

У ограниченной войны должны быть, по определению, какие-то пределы, и то же самое верно относительно стратегического маневрирования, если оно предназначено для стабилизации ситуации и исключения войны. Установление же пределов требует соглашения или, по крайней мере, чего - то вроде взаимного признания и согласия. Но достичь соглашения относительно пределов не просто — не только из - за неопределенности и резкого расхождения интересов, но и оттого, что во время войны и непосредственно перед ее началом переговоры практически невозможны, а коммуникации между противниками в военное время сильно затруднены. Кроме того, одна из сторон может полагать выгодным избегать переговоров о пределах войны, чтобы усилить опасения другой стороны. Кроме того, одна или даже обе стороны могут полагать, что в демонстрацию готовности вести переговоры противник может расценить как чрезмерно сильное желание переговоров.
Изучение молчаливого торга, т.е. такого торга, когда коммуникация неполна или невозможна, важно в связи с ограниченной войной, а также с ограниченной конкуренцией, ведомственными интригами, маневрами в дорожной пробке или отношениями с соседом. Проблема состоит в том, чтобы разработать modus vivendi на случай, когда одна или обе стороны не могут или не хотят вести явных переговоров, или когда ни один участник не доверяет другому относительно любых соглашений, сформулированных в явном виде. В этой главе изучаются некоторые концепции и принципы, которые, по-видимому, лежат в основе молчаливого торга; в ней мы пытаемся сделать некоторые иллюстративные выводы по проблеме ограниченной войны и других подобных ситуаций. В ней будет так же показано, что те же самые принципы зачастую дают нам мощный инструмент для понимания даже логически несходных случаев открытого торга с полной коммуникацией и с гарантией выполнения соглашений.
Самые интересные и самые важные ситуации — те, где имеется конфликт интересов сторон. Но поучительно будет начать с особого случая, когда интересы двух или более сторон тождественны, и проблема состоит не в примирении интересов, а в согласовании действий сторон для их взаимной выгоды в случае, когда коммуникация между ними невозможна. Этот особый случай поможет прояснить основные принципы решения проблем и для случая молчаливого «торга» с конфликтующими предпочтениями.