Стратегия конфликта

Если рассмотреть двух игроков, ведущих переговоры с целью уменьшения чувствительности их систем предупреждения в интересах взаимного сокращения В за счет меньших значений R, и предположить, что такое соглашение возможно, то не существует убедительного способа получить единственное решение без дальнейшего уточнения рамок торга. Если игра симметрична, я решение должно быть симметричным, т.е. если предмет переговоров состоит в общей для сторон паре значений R и В, то их результат должен состоять, как уже говорилось, в нулевом значении для переменных В, даже если 2? при этом тоже становится равным нулю, т.е. «никакой системы предупреждения». Если системы предупреждения должны быть идентичны, существует некоторое критическое значение разницы между базовыми вероятностями преднамеренного упреждающего нападения для двух человек (то есть между Аг и Ас), при превышении которого для достижения соглашения о ликвидации систем предупреждения потребовался бы побочный платеж.
Но в общем случае это становится широкой проблемой торга. Она даже шире, чем предлагается существующей формулировкой, так как игроки могут манипулировать не только значениями R и В, но и, разумеется, угрожать непосредственным нападением либо оперировать институциональными решениями, определяющими значения А.

Другое измерение игры, которое представляется доступным для анализу, состоит в значении пошаговости, которая связана с ходами и системами ценностей. Возьмем, к примеру, игру с двигающимися по доске фишками или с войсками, передвигающимися по некой местности. Если игроки делают ходы по очереди и каждый ставит по одной фишке за ход, игра идет медленно и с малыми приращениями. Ситуация на доске может изменить характер в ходе игры, но лишь посредством последовательности малых приращений, которые поддаются наблюдению, оценке, и к которым можно приспособиться; при этом имеется достаточно много времени для того чтобы заметить ошибки отдельных игроков или общие ошибки, ведущие для обоих к уничтожению ценности, адаптироваться к ним и избегать их в последующей игре. Если между игроками есть коммуникация, то есть время для устных переговоров и для того, чтобы избежать ходов, которые подразумевают взаимное разрушение. Но предположим, что вместо этого можно передвигать несколько фишек одновременно, в любом направлении и на любое расстояние, и что теперь правила делают исход любого враждебного столкновения крайне разрушительным для обеих сторон. Теперь игра не в такой степени определяется малыми приращениями, и события могут произойти внезапно. У сторон появляется искушение совершить внезапное нападение. Хотя каждый может видеть, какова ситуация на конкретный момент, он не может предсказать ее более чем на один или два шага вперед. Представляется, что в этом случае уменьшаются шансы разработать modus vivendi, традицию доверия или сочетание доминирующей и подчиненной роли игроков, так как темп игры обостряет ее до того, как накапливается достаточно опыта или достигается понимание. Но облегчает ли успешное сотрудничество более медленный, постепенный характер игры, или он лишь поощряет более рискованную манеру игры? Или это зависит от человеческих качеств игроков и от того, какие подсказки и намеки заложены в самой игре? Является ли критическим фактором постепенный, пошаговый характер игровых ходов, или систем ценностей игроков (т.е. системы подсчета выигрышей)? И можно ли сделать эти два фактора взаимно соизмеримыми так, чтобы пошаговый характер изменений может быть введен в одно из игры измерений, чтобы восполнить его отсутствие в другом? Уместность этих вопросов засвидетельствована дискуссией о роли ядерного оружия в ограниченной войне, о значимости соблазна внезапного нападения в ситуации, зависящей от взаимного сдерживания, и о различных предложениях снизить темп современной войны и изолировать ее географически. О том же самом свидетельствуют разногласия на предмет того, может ли существовать такая вещь, как ограниченная война в Западной Европе. Пошаговый, постепенный характер ходов может более или менее поддаваться формальному анализу после того, как, экспериментально или посредством наблюдения установлены необходимые эмпирические исходные данный.
Эти вопросы затрагивают игры с двумя участниками, за исключением вероятной роли посредника. Сходные игры могут разыгрываться тремя и более игроками, играющими каждый за себя, и автор догадывается, что при большем числе игроков (по крайней мере у самых «успешных» из них) многие из эмпирических результатов проявились бы более рельефно. В более общем виде тип координации, встречающийся при формировании толп и коалиций, может и сам по себе поддаваться экспериментальному изучению. В противоположность более сухим, симметричным схемам, которые в теории игр иногда использовались для изучения формирования коалиций, может оказаться более интересным для изучения кристаллизации групп намеренно ввести некоторую асимметрию, прецеденты, порядок ходов, несовершенную структуру коммуникаций и различные коннотативные детали. Разумеется, влияние разного рода асимметричных и иных несовершенных коммуникативных систем на в формировании коалиций, часто поддается систематическому экспериментальному изучению.

Рассмотрим случай, описанный Громыко на одной из пресс - конференций.
«В конце концов, на экранах советских радаров отражаются и метеориты, и электронные помехи. Если советский самолет с атомными и водородными бомбами на борту движется в направлении США и их баз в других странах, то военно-воздушные силы обеих сторон, заметив друг друга где-нибудь в арктическом регионе, придут к естественному в таких обстоятельствах выводу о том, что имеет место реальное вражеское нападение, и человечество будет ввергнуто в пучину атомной войны».
Предположим на мгновение, что возникла ситуация, подобная описанной. Каким образом можно замедлить возникшее при этом взаимодействие неверных толкований и дать им обратный ход? Если существует поэтапный и достоверный способ повернуть вспять процесс, идущий по обе стороны, то возможен своего рода сбалансированный выход из опасной ситуации по взаимному согласию.
Такая ситуация далеко не благоприятна для переговоров. В лучшем случае для проведения переговоров есть несколько часов, а в худшем — времени просто нет. В аналитическом смысле необходимые условия для успешного исхода можно разделить на две части. Во-первых, вначале следует найти некое «решение», т.е. некоторый шаблон действий, которые изменяют направление событий, тяготеющее ко взаимному нападению, на противоположное и создают динамически устойчивое отступление на более низкие уровни тревоги так, что ни одна сторона этого процесса не получает опасных преимуществ, и все это в пределах физических возможностей затронутых событиями сил. Второе условие состоит в согласии быть тем или иным образом наблюдаемым, поддаваться проверке и представлять доказательства. Мы не сможем выполнить нашу часть сделки, не имея заслуживающих доверия средств, чтобы контролировать соблюдение условий другой стороной, и то же самое справедливо для нашего противника. Теоретически, мы могли бы быть заинтересованы в обмане, но куда более вероятно, что в этих обстоятельствах мы желали бы подчиниться устойчивой к обману системе мониторинга, так чтобы по исполнении нами своей части соглашения другая сторона не усомнилась бы в нас. По существу это проблема принуждения к исполнению контракта. И мотивация каждой из согласных с таким планом сторон в этом случае состоит в том, чтобы наилучшим способом сообщить правду, если это соответствует плану.

Из предшествующих рассуждений не совсем ясно, что на устойчивость баланса страха — т.е. на отсутствие искушения обдуманно совершить внезапное нападение плюс устойчивость ситуации к ложным тревогам — во многом будут оказывать влияние военные соглашения, которые мы вместе с русскими пытаемся разработать. По мере того как в предстоящие годы природа будет раскрывать свои научные и технологические тайны, мы можем обнаружить, что каждая из сторон (если достаточно быстро сделает то, что должна сделать) сможет существенно увеличить неуязвимость своих сил ответного удара без оглядки на действия другой стороны и гарантированно в этом убедится, в результате чего сложится ситуация мощного, устойчивого взаимного сдерживания.
Точно так же природа может раскрыть нам опасные тайны так, что мы и русские все время станем находить новые способы уничтожения сил ответного удара быстрее, чем новые способы их защиты. Существует лишь надежда (но не презумпция), что огромная изобретательность и дипломатические усилия помогут нам и русским найти согласованные меры к пресечению тенденции к нестабильности. Поэтому мы можем достичь стабильности и без сотрудничества, а можем не найти ее и в условиях сотрудничество. Тем не менее, некоторые виды сотрудничества с русскими либо взаимная сдержанность — формальная или неформальная, открытая или молчаливая — может сильно повлиять на стабильность баланса страха. Разумеется, ставки здесь очень высоки. Поэтому хотя мы не можем быть уверены в том, что обдуманная политика сотрудничества в повышении неуязвимости сил ответного удара каждой из сторон позволит что-то изменить, мы исходить из того, что она принесет результаты, и спросить себя: действительно ли нам следует желать абсолютно устойчивого баланса сдерживания, если у нас есть выбор? Действительно ли мы заинтересованы в далеко идущей и эффективной схеме противодействия внезапному нападению, если нам известны таковые, и действительно ли мы полагаем, что русские с ней согласятся?

Можно успокаивать себя знанием того, что русские не могут соблазнятся обдуманным, запланированным внезапным нападением, и того, что они настолько уверены в том, что мы не попытаемся напасть, что никогда не нанесут панический упреждающий удар. Однако можно утверждать, что наша способность к сдерживанию иных действий помимо массированного нападения по крайней мере частично зависит от того, насколько русские верят в то, что нас можно вынудить к преднамеренному нападению. В это русские могут и не поверить, если их силы ответного удара в значительной части неуязвимы к нашему первому удару. Можно утверждать, что (за исключением самой крайней провокации), мы будем уклоняться от нанесения любого карательного удара, если нет шанса исключить или смягчить ответный удар русских. Согласно этому доводу пара неуязвимых Стратегических авиационных командований есть пара нейтрализованных Стратегических авиационных командований; и хотя это мог бы быть лучший из абсолютно биполярных миров, это роскошь, которую мы не можем позволить себе в реальном мире, где существует огромная «третья область», в которой мы хотим сдерживать агрессию русских с помощью угрозы куда более достоверной, чем взаимное самоубийство.
Можем ли мы угрожать возмездием, а не только локальным сопротивлением, если русские безусловно обладают военной мощью ответить нам в той степени, какая им будет угодна? Играют ли стратегические силы какую-либо роль, если каждая из них уязвима для другой, за исключением того, что они нейтрализуют друг друга и своим существованием гарантируют их взаимное неупотребление?
Вот их роль. Стратегические силы способны все же выполнить роль «возмездия» в смысле кары. Если угроза уничтожения русских и китайских городов была изначально мощной из-за своей явной болезненности, экономических потерь, дезорганизации и заключенного в ней унижения, а не из-за огромной степени поражения военных позиций врага непосредственно в зоне агрессии, то главный компонент угрозы даже при неуязвимости стратегических сил обеих сторон остался бы в силе.

Рассмотрим вопрос: как мы сможем доказать СССР, что мы не начали внезапное нападение, в ситуации, когда мы действительно этого не делали, но они думают, что мы можем пойти на это? Как они могут доказать нам, что они не инициировали внезапное нападение, в ситуации, когда они этого не сделали, но при этом им известно, что мы опасаемся того, что они могли это сделать?
Очевидно, что недостаточно будет всего лишь сказать правду. Разумеется, в некоторых ситуациях вербального контакта достаточно, чтобы успокоить подозрения каждой из сторон. Если русские (возьмем вымышленный пример) пострадали от случайного ядерного взрыва на одной из своих баз, то для обеих сторон будет полезно как можно быстрее заверить друг друга в том, что им известно о том, что взрыв был случаен, и что они не толкуют этот инцидент как предвестник нашего нападения и т.д. Но можно предположить, что для большинства случаев будет недостаточно простого утверждения, что это не начало стратегического удара, и что другая сторона не изготовилась к нанесению удара. Должен существовать способ подтвердить достоверность определенных фактов, включая (предположительно) размещение вооруженных сил. Мы должны будем показать не только то, что не имеем намерений использовать наше положение, но и то, что наше положение не позволяет использовать его для обмана противника, если мы хотим, чтобы он принял наши слова за чистую монету и стал ограничивать собственные силы.

Проблема «утомления» досаждает едва ли не в любой ситуации поддержания чрезвычайной готовности. Есть два пути ее решения. Во-первых, можно попробовать разработать такие ответные меры в ситуации чрезвычайной готовности, которые можно применять в течение длительного времени и которые менее утомительны, понимая при этом, что пиковая эффективность таких мер будет снижена. Во-вторых, и это наилучшим образом подходит к обсуждаемой теме, с врагом нужно затеять своего рода срочные переговоры о разоружении на то время, которое понадобится для мер по обеспечению неуязвимости своих сил ответного удара. Если состояние чрезвычайной готовности можно поддерживать в течение нескольких дней, то у нас есть несколько дней, в которые можно требовать или договариваться о некоторой степени демилитаризации русских, которая равным образом приемлема для них и достаточно обнадеживает нас, чтобы позволить нам вернуться к «норме», а не двигаться в направлении всеобщей войны. Это означает разработку и реализацию куда более сложной схемы мероприятий, направленных против внезапного нападения, чем те, что были политически осуществимы в предшествующий период. Это означает переговоры не только в условиях обычного напряжения, связанного с пониманием того, что внезапное нападение является долговременной опасностью, но и с ясным осознанием того, что если мы в самый короткий срок не разработаем и не согласуем меры, которые сделают невозможным успех первого удара, то война станет неизбежной по взаимному согласию.
Эти размышления не подразумевают, что экстренное предупреждение бесполезно или сбивает с толку. Они просто показывают, что одного лишь предупреждения недостаточно. Экстренное предупреждение — это благоприятная возможность, а таковой следует пользоваться искусно. И приготовлениями к чрезвычайным обстоятельствам, вероятно, придется заняться заблаговременно. Когда мы заметим приготовления к нападению, у нас едва ли будет много времени предъявить русским ультиматум. Решение о том, какое содержание ультиматума удовлетворит нас и будет приемлемым для русских, сложно не только в интеллектуальном отношении, но и в техническом, и оно зависит от процедур, подтверждающих удовлетворение ультиматума. По всей видимости, мы сможем предъявить действенный ультиматум, лишь если тщательно спланируем его возможное содержание заранее.

И наконец, даже при существовании договоренностей, которые с высокой вероятностью обеспечат предупреждение о подготовке врага к нападению, ценность таких систем зависит от того, что мы сможем сделать, получив такое предупреждение. Мы можем нанести упреждающий удар, надеясь поразить врага первыми, но такой вариант действий весьма непривлекателен, если полученное нами предупреждение двусмысленно. Таким образом, ложная тревога приведет к войне. А тревога обоснованная исключает любое сдерживание в последнюю минуту.
В другом крайнем случае мы можем лишь ждать нападения и «быть к нему готовыми». И если то, что мы делаем, поддерживая готовность, заметным образом уменьшит вероятность того, что нападение будет успешным — если наша готовность увеличит вероятность жесткого возмездия — мы можем захотеть быстро продемонстрировать врагу свою готовность в надежде на то, что наше состояние повышенной готовности удержит его от окончательного решения.
Важным вопросом является то, что нам делать, чтобы быть готовыми. Если ответ прост — «будь начеку», то почему мы уже не были «начеку» к моменту объявления тревоги? По большей части то, что нужно сделать, получив предупреждение о нападении, состоит из очевидных действий, которые каждый, вероятно, хотел бы предпринимать постоянно перед лицом постоянно существующей возможности подвергнуться нападению. И если наше Стратегическое авиационное командование постоянно делает все, что в его силах, для уменьшения времени приведения само -летов в готовность ко взлету по получении предупреждения, или держит плотно закрытыми двери в ангары с укрытыми в них самолетами, или обеспечивает воздушную безопасность самолетов во время боевого дежурства в воздухе, за короткое время оно вряд ли сможет сделать что-то большее.

Новизна этого рассуждения исчезает, стоит лишь признать, что «баланс страха», если он устойчив, есть просто масштабная современная версия древнего института обмена заложниками. В старые времена связывали себя обязательством, обещая физически отдать заложников в руки недоверчивого «партнера», а сегодняшние военные технологии делают возможным забирать в залог жизни женщин и детей потенциального противника, в то время как эти женщины и дети находятся за тысячи миль от того, кому они отданы в залог. До тех пор пока каждая сторона демонстрирует силу, способную уничтожить страну и ее население в ответ на нападение, «баланс страха» означает молчаливое понимание, подкрепляемое тотальным обменом всеми мыслимыми заложниками. Разумеется, мы можем и не хотеть обменять так много заложников на данное конкретное понимание с данным конкретным врагом. Но в мире беззакония, который не обеспечивает возмещения ущерба по суду на нарушение неписаного контракта, заложники могут быть единственным способом, посредством которого могут заключить сделку взаимно недоверчивые и враждебные друг к другу партнеры.
Эти рассуждения представляют собой не просто грандиозное рационалистическое обоснование гонки вооружений. Они действительно предполагают, что разоружение в буквальном смысле, направленное без разбора на оружие всех видов — или даже выборочно нацеленное на самое ужасающее оружие массового поражения, — могло бы привести не к устойчивости, а к нестабильности, и что такое разоружение, чтобы не стать бедствием, должно быть действительно полным.. Однако существует важная область ограничения вооружений, которая не только совместима с предшествующим анализом, но и по сути предлагается в нем.

Это очень упрощенное представление о «ракетной дуэли» слишком специально, чтобы стать сильным аргументом за гонку вооружений и против разоружения. Но оно действительно демонстрирует то, что в рамках логики устойчивого сдерживания и схем предотвращения внезапного нападения вопрос «больше или меньше вооружений» следует всесторонне анализировать применительно к индивидуальным случаям. Вывод о том, что разоружение в буквальном смысле этого слова ведет к стабильности, вовсе не предрешен.
Наше отношение к ракетным подводным лодкам и проблеме разработки методов обнаружения подводных лодок должно зависеть от того, чем мы обеспокоены: вражеским нападением или внезапным вражеским нападением. Если подводная лодка уже много лет показывает себя как достаточно неуязвимая база для размещения ракет, предназначенных для уничтожения населения, то, возможно, нам следует рассматривать их не как особо устрашающую, а как обнадеживающую разработку. Если взаимное сдерживание — действительно лучшее, на что можно надеяться, и мы желаем достичь всего лишь устойчивого равновесия, то подводные лодки большой мобильности и длительных сроков автономного плавания, несущие ракеты типа «Поларис» , могут быть тем видом систем вооружений, которые желательно иметь обеим сторонам в достаточном количестве. Если бы подводные лодки обеих сторон доказали свою малую вероятность обнаружения и высокую надежность, то они имели бы то преимущество, что им не надо было бы наносить удар первыми для того, чтобы вообще иметь возможность ударить, а также можно было бы не опасаться, что агрессор сможет уничтожить силы сдерживания. Правда, могло бы показаться более обнадеживающим, если бы у нас были средства для уничтожения ракетных подлодок противника, а у него бы таких средств не было. Но если у обеих сторон существует определенная мощь и если мы не желаем, чтобы ее не было вовсе, то мы можем надеяться лишь на то, что способность взаимного уничтожения сама по себе в достаточной степени неразрушима, чтобы каждая из сторон находилась под ее сдерживающим влиянием. С этой точки зрения мы, возможно, не должны желать даже одностороннего обладания «неуязвимой» подводной лодкой, несущей ядерное оружие: если у нас действительно нет намерений или политических возможностей для нанесения первого удара, то будет крайне полезно, чтобы враг был в этом совершенно уверен. Его собственная очевидная неуязвимость для нашего первого удара может быть выгодной для нас, если бы эта неуязвимость позволила ему освободиться от беспокойства, побуждающего к первому удару. И если он обеспокоен тем, что ею стратегические силы могут подвергнуться нашему внезапному нападению, то это должно беспокоить также и нас.