Стратегия конфликта

Идея, что нам следует, «оставлять врага гадать» о наших ответных действиях, и в особенности о том, последует ли ответ вообще, нуждается в следующей интерпретации. Порой утверждают, что нам не обязательно угрожать врагу предопределенностью возмездия или непременным сопротивлением, но лишь пугать его возможностью ответного удара. Эта мысль может быть неверно понята, если она означает поставить русских перед лицом возможного ответа, который оставляет за нами решение о его применении или неприменении. Русские могут предположить, что после их действий мы предпочтем не наносить ответного удара, особенно если они будут осуществлять агрессию небольшими шагами. Если мы не желаем поставить дело так, что будем должны нанести ответный удар, и даже не желаем говорить о том, что мы это с определенностью сделаем, мы этим подтвердим их мнение по поводу того, что мы предпочтем, если оставим себе запасной выход. Поэтому если мы боимся, что абсолютное обязательство применить угрозу может ничего не дать, и что оно обязывает нас предпринять действия, которые мы не хотели бы быть обязанными предпринимать, то вряд ли мы улучшим свою ситуацию, пытаясь убедить врага в том, что все равно сможем как-нибудь решить реализовать угрозу.
Но ситуация выглядит иначе, если мы оказались в таком положении, что русским ясна наша настолько высокая степень вовлеченности в события, что, хотя вероятно у нас есть выход, его может и не быть. Сказать, что мы нанесем или не нанесем ответный удар за вторжение в нейтральную страну в зависимости от обстоятельств момента и что мы не позволим врагу ни принять за нас решение, ни узнать, чего ему ожидать, — такое решение может показаться противнику блефом. Но наша вовлеченность в ситуацию с нейтральной страной (или по соседству), будь то ввод войск или другие обязательства, притом что мы сами не вполне уверены в том, следует ли уклоняться от столкновения в случае вторжения, может заставить врага по-настоящему запутаться в догадках.
Суммируя сказанное, может иметь смысл попытаться оставить врага в неведении, если только мы не пытаемся заставить его теряться в догадка о наших мотивах. Если исход частично определен событиями и процессами которые явным образом находятся вне нашего понимания и контроля, мы создаем для врага настоящий риск.

В основе угрозы того, что сторона «может» принять ответные меры или развязать войну — при том, что это решение в известной степени неподконтрольно тому, кто его принимает — лежит соображение о том, что некоторые важнейшие правительственные решения принимаются в ходе процесса, который не вполне предсказуем не полностью, не вполне «подконтролен» и не является вполне «осознанным». Здесь подразумевается то, что страна может ввязаться даже в глобальную войну неумышленно в результате процесса принятия решения, который можно назвать «несовершенным» в том смысле, что реакцию на специфические обстоятельства невозможно спрогнозировать полностью посредством предварительных вычислений, и что реакция на конкретное неожиданное событие зависит от определенных случайных или бессистемных процессов, а также от возможности неверной информации, ошибок в коммуникации, недоразумений, злоупотребления властью, паники, человеческих или технических ошибок.
Эта мысль вовсе не отражение особо циничного взгляда на процесс принятия решений. Во-первых, решения действительно принимаются на основе неполных данных и двусмысленных сигналов, и было бы неразумным отрицать в принципе возможность необратимых действий, предпринятых из-за ложной тревоги. (Кроме того, не нужно быть одержимым опасностью ложной тревоги, чтобы признать, что существуют уровни, ниже которых эта конкретная опасность не может быть снижена без возникновения других опасностей, которые ее перевешивают!)
Во-вторых, война может случиться из-за того, что обе стороны связывают себя обязательством стоять на непримиримых позициях, от которых никто из них не желает отступить, особенно если отступление хоть на мгновение влечет за собой предположение о военной уязвимости. И не нужно быть циником, чтобы признать, что два правительства могут недооценить степень связанности друг друга обязательствами.
Но, в-третьих, даже находящееся в должном порядке правительство с ответственными и сравнительно хладнокровными лидерами представляет собой неизбежно несовершенную систему принятия решений, особенно во время кризисов. Так происходит по множеству причин, одна из которых заключается в том, что в принятии решений (за исключением полностью централизованных диктатур) участвует много лиц с различными системами ценностей, с разными суждениями о намерениях противника и с разными оценками военной мощи сторон.

Теперь естественно предположить, что если в игре существуют потенциальные ходы, модифицирующие игру, подобные угрозам, связывающим обязательствам и обещаниям, поддающиеся формальному анализу, то должна существовать возможность представить такие ходы в традиционной форме выбора стратегий с матрицей выигрышей изначальной игры, расширенной так, чтобы допускать выбор этих ходов.
Первый момент, который можно заметить, состоит в том, что обязательство, обещание или угроза обычно могут быть охарактеризованы способом, эквивалентным следующему: чтобы сделать один из этих ходов, игрок выборочно снижает некоторые из своих собственных выигрышей в матрице, причем делает это очевидным и необратимым образом. Именно к этому сводятся такие ходы. Мы можем также сказать, что игрок заранее и открытым образом выбирает стратегию для ответа на каждый вариант выбора другого; но здесь требуется не только выбор ответа. Игрок должен навлечь на себя штраф за то, что впоследствии сам на реализовал определенную стратегию своего ответа, выбранную им заранее. Навлечь на себя штраф за отказ следовать стратегии математически эквивалентно вычитанию суммы штрафа из выигрышей во всех ячейках, которые не соответствуют стратегии, выбранной таким образом.
В конкретном примере, строка обязуется выбрать ii, вычитая из собственных выигрышей, расположенных в первой строке, достаточно большое число (в показанном примере оно равно 5), чтобы сделать ы доминирующей стратегией, т.е. стратегией, которой она будет следовать вне зависимости от того, какой столбец выберет другой игрок. Результат образует матрицу. Можем ли мы теперь создать большую матрицу, которая представляет не только фактические выборы строк и столбцов в изначальной игре, но также и стратегии обязательств, угроз, обещаний и т.д.? Разумеется, как только мы определили, какие ходы имеются в распоряжении игроков, и их порядок. Возьмем простую игру, где Строка имеет возможность заранее, видимым для другого игрока образом принять связывающее обязательство на будущее, а Столбцу принадлежит первый ход в первоначалъной игре, т.е. он выбирает столбец перед тем, как Строка сделает окончательный выбор строки.

Передача доказательств. «Коммуникация» подразумевает нечто большее, чем передача сообщений. Чтобы передать угрозу, нужно сообщить о принятии сопутствующего ей связывающего обязательства ее осуществления, и то же самое справедливо, если нужно передать обещание. Чтобы сообщить об обязательстве, требуется нечто большее, чем словесная коммуникация. Нужно сообщить доказательство того, что такое обязательство существует. Это может означать, что передать угрозу можно только в том случае, если дать угрожаемой стороне возможность увидеть нечто своими глазами или если можно найти предмет, подтверждающий подлинность определенных утверждений. Можно отослать почтой подписанный чек, нельзя продемонстрировать по телефону подлинную подпись на чеке. Молено показать заряженное оружие, но для доказательства того, что оно заряжено, одних слов недостаточно. С точки зрения теории игр, парижская пневмопочта отлична от телеграфа, а телевидение отличается от радио. (Одной из функций посредника может быть аутентификация заявлений, которые игроки делают друг другу. К примеру, система идентификационных кодов позволяет людям совершать денежные операции устно по телефону, где получатель удостоверяется при помощи банковского кода, что на другом конце провода действительно банк, гарантирующий ему, что плательщик был идентифицирован кодом и что транзакция выполнена.) Важность и трудность передачи доказательств иллюстрирует предложение президента Эйзенхауэра об «открытом небе» и другие предложения относительно нестабильной ситуации, вызванной взаимными опасениями внезапного нападения. Лео Сцилард даже указал на парадокс, состоящий в том, что может быть желательным предоставлять иностранным шпионам неприкосновенность, а не преследовать их по суду, так как они служат единственным средством, при помощи которого враг может получить убедительное свидетельство важной истины, что мы не ведем никаких приготовлений к осуществлению внезапного нападения.
Интересно заметить, что сама политическая демократия зависит от игровой структуры, в которой передача доказательств невозможна. Что такое избирательный бюллетень для тайного голосования, как не устройство, отнимающее у избирателя возможность продать свой голос? То, что лишает его такой власти — не просто секретность, но принудительная секретность. Он не только может голосовать тайно, но и обязан делать это тайно, чтобы система работала. Он должен быть лишен любых средств, которые могли бы свидетельствовать о том, как он голосовал. И он лишен не только актива, который можно было бы продать: он лишен возможности быть запуганным. Его сделали неспособным удовлетворять требования шантажистов. Может не существовать предела насилию, которым ему можно было бы угрожать, если он действительно свободен отдать за свой голос в обмен на что-либо, потому что угроза насилием в любом случае не будет выполнена, если она достаточно велика, чтобы запугать его. Но если голосующий бессилен доказать, что он поддался угрозе и выполнил требуемое, то и он, и те, кто ему угрожает, знают, что любое наказание не будет связано с тем, как он фактически проголосовал. И угроза, будучи бесполезной, не может быть применена.

Любопытным случаем молчаливой и асимметричной коммуникации является автомобилист на оживленном перекрестке, знающий, что движение регулирует полицейский. Если автомобилист видит жесты полицейского, причем тому очевидно, что он их видит, и игнорирует их, то он проявляет неподчинение, и у полицейского появляются и стимул, и обязательство выписать ему штраф. Если автомобилист избегает смотреть на полицейского, не может видеть его сигналов и игнорирует указания, которых он не видит, направляясь по неверному пути, полицейский может счесть его бестолковым, но у него появляется лишь небольшой стимул для выписки штрафа и не появляется никакого обязательства. С другой стороны, если водитель очевидно опознал указания и не повиновался им, полицейскому выгоднее его «не заметить», иначе честь мундира заставит его оставить неотложное дело и остановить водителя, чтобы выписать штраф. Дети весьма умело избегают родительского предупреждающего взгляда, зная, что если встретят его, то родитель обязан наказать непослушание; равным образом взрослые умело не спрашивают разрешения, которого, как они подозревают, не последует, зная, что явный запрет — более строгая санкция, обязывающая запрещающего принять меры к нарушителю.
Действенность коммуникационной структуры может зависеть от видов рациональности, приписываемой игрокам. Это можно проиллюстрировать на примере игровой ситуации, описываемой поговоркой «поймать медведя за хвост». Минимальное требование для достижения эффективного исхода состоит в том, чтобы медведь был способен брать обещания, обеспеченные санкцией, и передавать достоверное свидетельство того, что он связал себя таким обязательством под страхом наказания либо маневра, который разрушит его возможность неподчинения (вроде вырывания его зубов и когтей). Но если рациональность медведя ограничена таким образом, что он способен к рациональному и непротиворечивому выбору из альтернатив, которые он воспринимает, но не способен находить решение в игре — т.е. не способен интроспективно определить выборы, которые сделал бы партнер — то коммуникационная система должна позволить ему получать сообщения партнера. В этом случае партнер должен сформулировать предложение (выбор) для медведя и сообщить ему это, с тем, чтобы медведь мог ответить согласием принять обещание (теперь, когда он видит, каким является «решение») и передать своему партнеру надежное доказательство этого.

С этой точки зрения, ограничение числа ракет представляется стабилизирующим фактором в тем большей степени, чем большее число ракет разрешено. Так происходит по двум причинам. Во-первых, чем больше ракет у обеих сторон, тем больше абсолютное число ракет, которые, как можно ожидать, останутся для нанесения ответного удара в случае, если одна из сторон ударит первой, и потому тем выше эффект сдерживания первого удара. Во-вторых, чем больше ракет у обеих сторон, тем выше абсолютное и относительное превосходство в численности ракет, которого должна будет достичь любая из двух сторон для того, чтобы быть в состоянии обеспечить, с любой указанной вероятностью, что после нападения число оставшихся у другой стороны ракет будет меньше заданного числа. Таким образом, при увеличении стартовых количеств ракет обеих сторон более чем пропорционально вырастает трудность осуществления одностороннего обмана путем маскировки и сокрытия дополнительных ракет или нарушения обязательства и последующей гонки с целью достижения желательного преобладания по числу ракет. Фактически, если первоначальные числа достаточно высока, чтобы вызвать напряжение в бюджетных системах обоих противников, и при этом в рамках имеющихся бюджетных возможностей количество ракет велико, то стабильность может быть навязана экономическими ограничениями на то, что может сделать та или иная сторона по сравнению с тем, что она должна была бы сделать, чтобы достичь превосходства.
Здесь мы имеем дело со случаем, когда «гонка вооружений» не обязательно ведет ко все более и более нестабильной ситуации. Если число ракет у обеих сторон примерно равно, то с увеличением у них числа ракет вероятность успешного уничтожения ракет противника становится все меньше и меньше, а пороговый предел уязвимости растет. Для небольших количеств ракет у обеих сторон отношение 2 или 3 к 1 может обеспечить доминирование той стороне, у кого больше ракет, т.е. дать ей шанс нанести первый удар и оставить противника с малым числом ракет, недостаточным для ответного удара. Но если начальные количества обеих сторон выше, то для того, чтобы иметь хорошие шансы нанести безнаказанный удара, может потребоваться отношение не 2 или Зк1,а10к1. Ни у одной стороны нет причин для паники, если она немного отстает по числу ракет, и ни у одной из них нет достаточно большой надежды продвинуться так далеко вперед, чтобы завоевать нужное ей господствующее положение.

Идея состоит в том, что ограниченная война может выходить из-под контроля постепенно. В любой момент такой войны существует понимание или ощущение, насколько она «неуправляема». Инновации, нарушение ограничений, проявления «безответственности», вызывающие и напористые действия, занятие угрожающих стратегических позиций, выбор своевольных союзников и коллаборантов, обманные и беспокоящие виды тактики, применение новых видов вооружений, расширение боевых действий или территории конфликта — эти действия почти всех заставляют задуматься о том, насколько контролируема ситуация. Если разделить с врагом такое увеличение риска, то это может создать для него мощный стимул приостановить действия. Предпочтительно создавать общий риск необратимыми шагами или обязательствами так, чтобы только лишь вывод войск противником мог успокоить ситуацию; иначе она может превратиться в войну нервов.

Здесь мы снова встречаемся с угрозой того, что, если другая сторона предпримет определенные действия, то тотальная война может возникнуть, но не обязательно возникнет. Опять же вопрос о том, случится всеобщая война или нет, не полностью находится под контролем того, кто угрожает. Никто не может быть уверенным в том, как именно возникнет тотальная война: где именно возникнет ошибка, недоразумение, и откуда будет исходить инициатива. Что бы ни делало ограниченную войну между великими державами делом рискованным, именно в этом состоит подлинный риск, который ни одна сторона не силах полностью устранить, даже если захочет. Окончательное решение или критическое действие, с которых начинается необратимый процесс, не есть нечто такое, по поводу чего можно ожидать, что оно будет предпринято намеренно. «Случайность» помогает решить, произойдет ли или нет развязывание тотальной войны, причем вероятность этого является предметом суждений, основанных на природе ограниченной войны и контекста, в котором она ведется.
Почему для сдерживания нападения следует угрожать ограниченной, а не тотальной войной? Во-первых, угроза ограниченной войны, согласно нашему анализу, чревата риском (а не предопределенностью) неограниченной войны. Такая угроза, следовательно, меньше, чем угроза массированного возмездия, и больше подходит к определенным обстоятельствам. Во-вторых, преимущество такой угрозы заключается в том, что если враг неадекватно оценивает наши намерения или принятые на себя обязательства, то в качестве промежуточной стадии мы можем вступить в ограниченную войну, создав именно тот риск для нас обоих, созданием которого мы и угрожали, и не платя совместно цену в виде тотальной войны за ошибочное суждение противника. Вместо этого мы заплатим меньшую цену в виде риска неограниченной войны — риска, который враг может уменьшить путем отвода войск на прежние позиции или урегулирования.
В-третьих, если враг ведет себя иррационально или импульсивно, если мы неверно поняли его намерения или обязательства или если его агрессивные действия набрали слишком большую инерцию, чтобы остановить их, а также если все действия за него исполняют марионетки или сателлиты, которых он не может непосредственно контролировать, то проявлением дальновидности будет угрожать риском, а вовсе не гарантированным уничтожением. Если мы угрожаем тотальной войной, полагая, что еще не поздно остановить врага, а на самом деле уже поздно, то мы должны идти до конца и реализовать ее, в противном случае наша угроза будет дискредитирована. Но если мы можем угрожать врагу полномасштабной войной с в вероятностью один к двадцати в случае, если он продолжит свои действия, а он их все - таки продолжит, то мы можем затаить дыхание и получить один шанс из девятнадцати избежать тотальной войны. Разумеется, если мы снизим собственный риск, то снизим риск и для него, поэтому излишняя степень безопасности ослабит угрозу. Но в случае опасности полной недооценки связывающих обязательств врага к действию или неверных суждений о его способности контролировать своих агентов, союзников или командующих более умеренный риск может сдержать противника в том, что он все еще контролирует.

Заметим, что, в той мере, в какой речь идет о данном конкретном механизме, здесь растет риск не того, что США примут решение о начале тотальной войны, а того, что война случится независимо от чьих-либо намерений. Даже если русские не ожидают намеренного возмездия за частный проступок, который они задумывают, их может беспокоить возможность того, что их действия могут развязать общую войну или инициировать некий динамический процесс, который может завершиться лишь массированной войной или массированным уходом Советов. Они не могут быть уверены в том, что мы и они можем вместе предсказать последствия наших действий в случае чрезвычайных обстоятельств и удержать под контролем ситуацию в целом.
Угроза — если существует механизм, подобный описанному, — состоит в том, что мы можем начать широкомасштабные военные действия, а не в том, что мы определенно их начнем. Это может быть наиболее правдоподобным. Правдоподобие коренится в том факте, что возможность развязывания большой войны в ответ на советскую агрессию не ограничена вероятностью нашего хладнокровного решения о нападении. Поэтому угроза распространяется за пределы территорий и событий, для которых остается в силе более сознательно спланированная угроза. Она не зависит от нашего предпочтения начать неограниченную войну или от нашего обязательства сделать это в случае, если русские поставят нас перед свершившимся фактом умеренно агрессивного шага. Окончательное решение остается за «случайностью». Оценивать, насколько успешно мы или они можем избежать развязывания войны в этих обстоятельствах, — дело русских.

Для стратегических угроз типично то, что карательная акция, в случае если угроза потерпела неудачу и должна быть исполнена, является болезненной и дорогостоящей для обеих сторон. Цель угрозы состоит в сдерживании ex ante, a не в отмщении ex post. Создание правдоподобной угрозы включает предъявление доказательств того, что она будет исполнена, или создание для себя стимулов либо назначение санкций, которые сделают очевидными желание исполнить угрозу. Признанная цель размещения американских войск в Европе состоит в том, чтобы они служили своего рода «растяжкой» , убеждающей русских, что европейская война вовлечет в нее США вне зависимости от того, что думают сами русские про желание США быть втянутыми в войну. В этом случае уклонение от обязательства физически невозможно. Как правило, угрожать надо тем, что угроза будет исполнена, а не тем, что она может быть исполнена. Сказать, что она может быть исполнена — все равно что сказать, что она может быть и не исполнена, или, что то же самое, признать , что угрожающий оставляет за собой возможность принимать решения (т.е. он не связан своей угрозой). Заявить о том, что угроза всего лишь может быть исполнена, а вовсе не непременно будет исполнена, означает склонить противника к предположениям о том, предпочтет ли угрожающий «наказать» и себя, и его, или же откажется от исполнения угрозы и оставит все так, как оно сложится. Кроме того, если сказать, что угроза, возможно, будет исполнена (а не просто, что она будет исполнена), а противник не послушается ее, после чего угрожающий решит не исполнять собственную угрозу, то угрожающий лишь подкрепит убеждение противника в том, что он, угрожающий, имея перед собой простой выбор действовать или воздержаться от действия, выберет бездействие (утешаясь тем, что его не поймали на блефе, так как он никогда не говорил определенно, что будет действовать).