Стратегия конфликта

Понятие «координации», разработанное здесь для случая молчаливого торга, прямо приложимо к открытому торгу. Нет никакой очевидной потребности в интуитивном взаимопонимании, если можно использовать речь, и ситуативные ключи, координировавшие мысли и влиявшие на результат молчаливого торга, превращаются в несущественные детали.
И все же существуют многочисленные доказательства того, что проблема координации имеет большое значение и в открытом торге. К примеру, в торгах, где присутствуют числовые величины, по-видимому, в математической простоте таится мощная притягательность. Иллюстрацией может служить тенденция выражать результаты в «круглых числах». Продавец, решающий задачу назначения «минимально приемлемой цены» за автомобиль и получающий 2507,63 долл., с облегчением отбрасывает 7,63 долл. Частота, с которой заключение соглашения ускоряется предложением «взять среднее» иллюстрирует тот же самый тезис, и различие в позициях, которые предлагается «усреднить, может быть весьма заметным. Еще более впечатляющей является замечательная частота, с которой долгие переговоры по сложным количественным формулам или долям ad hoc в каких-нибудь затратах и доходах в конечном счете сходятся на огрублено простых и равных долях — долях, пропорциональных некой общей величине (валовому национальному продукту, численности населения, дефициту платежного баланса и т.д.); в других случаях эти доли назначают в соответствии с результатами каких-нибудь прошлых переговоров, не имеющих никакого отношения к основной проблеме.

Зачастую прецедент, по-видимому, оказывает влияние, превышающее его логическое значение или юридическую силу. Урегулирование забастовки или внешней задолженности часто устанавливает «шаблон», которому практически «по умолчанию» следуют в последующих переговорах. Иногда, конечно, есть смысл в известной мере единообразия, а порой есть достаточное сходство в обстоятельствах, объясняющее сходство результатов, но чаще, по-видимому, не возникает особого желания упорно торговаться, если торг происходит на фоне некоего значительного и впечатляющего прецедента. Точно так же посредники зачастую демонстрируют способность ускорить достижение соглашения и определить его условия, и порой кажется, что их предложения принимаются не столько из-за присущей им справедливости или разумности, сколько из - за своего рода «смирения» обеих сторон. «Фактографические» доклады могут способствовать концентрации ожиданий в фокальной точке, заполняя вакуум неопределенности, который остается в противном случае по-видимому, влияние здесь оказывают не сами факты как таковые, а возникновение своего рода намека или эффекта внушения.
Точно так же существует сильное тяготение к status quo ante, точно так же, как и к «естественным» рубежам. Даже цифры, указывающие географическую широту, в последнее время показали свое «долгожительство» в качестве фокальных точек для соглашения. Разумеется, существуют причины, по которым удобно использовать реки как согласованный рубеж остановки продвижения войск или каких-нибудь старых границ, безотносительно к их статусу в текущий момент, но часто эти черты ландшафта представляются важными не столько из-за практической полезности, сколько из-за своей способности стимулировать процесс кристаллизации соглашения.
Эти соображения были бы тривиальными, если бы они подразумевали лишь то, что результаты переговоров выражаются в простых и качественных терминах или что делаются мелкие уступки для округления нескольких центов, или миль, или людей. Но часто это выглядит так, будто конечная фокальная точка соглашения отражает не просто реальное соотношение сил сторон торга, но и сама по себе предоставляет переговорную силу одной из сторон. Порой кажется, что циник мог бы предсказать результат, основываясь на «очевидности» некоторой фокальной точки соглашения, т.е. на некотором сильном намеке, которое содержится в самой ситуации, безотносительно к сути проблемы, доводам сторон или применяемому на переговорах давлению. «Очевидная» точка компромисса зачастую, как кажется, становится таковой так сказать по умолчанию, как если бы не имелось никакого разумного объяснения для иных компромиссов. Или же, если «естественный» исход торга считается отражающим относительный уровень мастерства сторон торга в качестве переговорщиков, наверное важно определить это мастерство той или иной стороны как способность задать условия таким образом, чтобы сделать явным и уникальным некий конкретный исход, который был бы благоприятным для соответствующей стороны. Этот исход должен выделяться не столько своей справедливостью или сбалансированностью по отношению к переговорной силе сторон, сколько быть просто «выделяющимся».
Этот вывод, казалось бы, сужает простор для переговорного мастерства, если результат уже определен конфигурацией проблемы и ее фокальной точкой. Но, возможно, он всего лишь сдвигает точку туда, где приложение мастерства дает результаты. «Очевидный» исход в огромной степени зависит от формулировки проблемы, от того, какие аналогии и прецеденты приходят на ум в связи с данной формулировкой этой проблемы, от имеющейся информации по спорному вопросу, на которую можно опереться. Когда комиссия начинает обсуждать распределение затрат, то она уже ограничена тем, идет ли речь в исходной формулировке об уплате «взносов» или налогов, готовит ли техническая комиссия данные по национальному доходу или по платежному балансу, приведут ли члены комиссии определенные прецеденты из своего опыта прошлых переговоров, и приведет ли включение двух разных вопросов в единую повестку дня к выделению и подчеркиванию тех или иных конкретных особенностей, которые являются общими для этих двух воп -росов. Большая часть переговорного мастерства проявляется еще до начала официальных переговоров.

Если мы теперь спросим, что же сводит их ожидания в одну точку и приводит переговоры к завершению, то можно предположить, что это магнетизм, внутренне присущий конкретным исходам, особенно тем из них, что обладают особым положением, уникальностью, простотой, прецедентом или некоторым обоснованием, которое качественно отличает их от массы возможных альтернатив. Можно утверждать, что ожидания сходятся не к тем исходам, которые отличаются от альтернативных только степенью, а к тем, в которых стороны «упираются рогом в землю», чтобы продемонстрировать свою решимость. Для занятия твердой позиции нужна причина, а среди континуума качественно недифференцируемых позиций нет разумного объяснения этой твердости. Разумного основания может не оказаться и в произвольной «фокальной точке», но, по крайней мере, можно оправдаться доводом: если не здесь, то где?
Возможно, что в этой потребности в обоюдно распознаваемой точке покоя кроется и нечто большее. Тот, кто собирается делать уступку, должен контролировать ожидания противника, т.е. ему нужен распознаваемый предел, до которого можно отступать. Чтобы ограниченная уступка не была принята за капитуляцию, необходим очевидный останавливающий рубеж. Его может обеспечить предложение посредника либо любой иной элемент, который качественно отличает новую позицию от сходного с ней окружения. Если некто, запросив 60%, затем отступает до 50%, на этом рубеже он должен проявить упорство: если он отступит к 49%, его противник предположит, что он столкнул сани с горы, и теперь откат с позиций продолжится.
Если войска отступили к реке, показанной на нашей карте, они будут ожидать, что противник будет ожидать, что они остановятся и будут удерживать позиции. Это точка, до которой можно отступать с тем, чтобы противник не ожидал, что отступление продолжится. Если же это произойдет, то на карте нет никакого рубежа, где от них можно было бы ожидать стойкого позиционного сопротивления. Сходным образом наступающая часть может предполагать, что заставит противника отступить к реке, и при этом противник не станет толковать их действия как безусловное требование неограниченного отступления. Позиции могут стабилизироваться у реки и больше, возможно, нигде.

Проиллюстрируем проблему примером достижения явной договоренности о разделе 100 долл.: пропорция 50:50 кажется очевидной, причем очевидность эта связана со многими причинами. Это может казаться «справедливым», это может представляться уравновешивающим переговорную силу сторон, или, как предполагается в этом разделе, такое деление может просто обладать способностью навязать обеим сторонам своею неизбежность, так что каждая сторона осознает, что они обе выделяют этот исход из всего множества других. Наш анализ молчаливого торга свидетельствует в пользу последнего объяснения. Доказательство состоит в том, что если двоим нужно поделить 100 долл., не общаясь между собой, они могут сойтись на делении 50:50. Вместо того чтобы полагаться на интуицию, мы можем указать на то, что в несколько ином контексте а именно, в контексте молчаливого торга, наш аргумент имеет объективно демонстрируемое объяснение.
Еще одна иллюстрация: в одной из наших задач способность двух командиров распознать стабилизирующую способность реки — или, скорее, их неспособность не заметить эту способность — доказывается очевидностью того, что если бы их выживание зависело от достижения соглашения о том, где установится фронт, притом общаться они не могли, они тем не менее смогли бы осознать и оценить качества реки как фокуса их неявного соглашения. Так аналогия с молчаливым торгом по крайней мере показывает, что идея о «координирующих ожиданиях» является скорее рациональной, нежели мистической.
Пожалуй, наше рассуждение можно продолжить. Даже в тех случаях, когда единственная характеристика результата торга есть его очевидная «справедливость» по стандартам, про которые известно, что их разделяют участники, можно утверждать, что моральная сила справедливости в огромной степени поддерживается способностью «справедливого» итога фокусировать внимание, заполняя вакуум неопределенности, который существовал бы в противном случае. Сходным образом в том случае, когда давление общественного мнения, как представляется, понуждает участников к очевидно «справедливому» или «разумному» решению, мы можем преувеличить роль такого «давления» или, по меньшей мере, неверно понять то, как оно воздействует на стороны, если только мы не учтем его способность координировать ожидания сторон. Иначе говоря, может быть, именно сила внушения или намека, срабатывающая через описанный в этой главе механизм, делает столь действенными общественное мнение, прецедент или этические стандарты. Опять-таки, в доказательство такого взгляда нам нужно лишь предположить, что стороны должны достигнуть окончательного соглашения в отсутствии связи, и представить общественное мнение или некий авторитетный этический стандарт, как фактор, обеспечивающий мощное внушение, аналогичное тем рекомендациям-намекам, что содержатся в примерах, приведенных выше. Близким аналогом такого намека является посредник из задачи 7. Наконец, если участников переговоров действительно ограничивает сила моральной ответственности или чувствительность к общественному мнению, а не «сигнал», который они получают можно обратиться к источникам формирования у публики именно такого мнения, и, по мнению автора, потребность в простом, качественном логическом обосновании часто является отражением механизма обсуждаемого в этой главе.

Но если верна эта общая линия рассуждений, то любой анализ открытого торга должен уделить внимание тому, что мы называем «коммуникацией», присущей переговорным ситуациям, т.е. сигналам, которые стороны переговоров прочитывают в скучных характеристиках ситуации. И это означает, что открытый торг и молчаливый торг — вовсе не обособленные понятия, а разные градации одного и того же явления, — от молчаливого торга через разновидности неполной, ошибочной или ограниченной коммуникации до полной, и все эти виды демонстрируют некоторую зависимость от потребности в координации ожиданий. Следовательно, все указывает на некоторую степень зависимости собственно участников торга от их общей неспособности оторвать взгляд от некоторых кон -кретных исходов.
Вышесказанное не означает, что результаты открытого торга обязательно тяготеют к тем, что появились бы, будь коммуникация между сторонами невозможна: фокальные точки могут оказаться иными, если разрешено общение посредством обмена сообщениями, за исключением некоторых искусственных случаев, приведенных в иллюстративных заданиях. Но то, что может служить главным принципом молчаливого торга, очевидно может быть по крайней мере одним из важных принципов анализа открытого торга. И поскольку многие из так называемых «эксплицитных» переговоров могут включать маневрирование, непрямую коммуникацию, многократную смену позиций или слова, произнесенные для того, чтобы их подслушали участники переговоров с разными интересами, то потребность в сближении ожиданий и роль сигналов, влияющих на координацию ожиданий, могут быть чрезвычайно сильны.
Возможно, множество видов социальной стабильности или формирование групп интересов отражает ту же зависимость от такого рода координирующих элементов, которые могут предоставить ландшафт и обстоятельства: стадный инстинкт на политических форумах, который часто подавляет малейший признак разнообразия и превращается в господство подавляющего большинства; получение народной поддержки тем, кто обладает конституционной легитимностью, во времена анархии или политического вакуума; легендарные способности старых гангстерских авторитетов наводить порядок в преступном мире просто потому, что повиновение зависит от ожиданий того, что другие будут подчиняться и участвовать в наказании неповиновения. Часто высказываемая идея об «объединяющем лозунге» в общественной деятельности, похоже, отражает то лее самое понятие. В экономике феномен ценового лидерства, различные виды неценовой конкуренции и даже, возможно, стабильность цен по-видимому поддаются анализу, который подчеркивает важность неявной коммуникации и ее зависимость от качественно определяемых и объективно однозначных сигналов, которые могут прочитываться в конкретной ситуации. «Стихийный» бунт может отражать аналогичные принципы: когда лидеров можно легко устранить, людям требуется некий сигнала для координации — сигнал, столь безошибочно понимаемый и столь властно указывающий на требуемое действие, что каждый может быть уверен в том, что другие прочтут тот же сигнал с достаточной уверенностью, чтобы действовать в соответствии с ним. Таким образом, они обеспечивают друг другу защищенность, которая сопутствует массовости действия. (Возможно даже, что такой сигнал может быть обеспечен извне и даже агентом, чья претензия на лидерство состоит в его способности подать сигнал к совместному действию.)

Какое полезное знание дает этот аналитический подход для решения практических проблем молчаливого или неявного торга, с которыми мы обычно имеем дело, в частности, проблемам стратегического маневра и ограниченной войны? Мы, разумеется, предполагаем, что возможно установить пределы войны — настоящей войны, войны между государствами и т.д., как бы ее ни называть, войны — без открытых переговоров. Но это не подразумевает никаких серьезных суждений относительно вероятности. Корейская война была ограниченной, а во Второй мировой войне не использовались отравляющие газы. В возможности ограниченной войны эти два факта убеждают больше, чем все предложения последующих дискуссий. Если этот анализ что-то и дает нам, то это никак не оценка вероятности успешного достижения неявного соглашения, а лучшее понимание того, как и где искать условия соглашения.
ЕСЛИ ИЗ вышесказанного могут быть сделаны существенные выводы, то они, вероятно, состоят в следующем: 1) молчаливые соглашения или соглашения, достигаемые с помощью частичных или ведущихся «вслепую» переговоров, требуют такой формулировки условий, отличия которой от альтернативных формулировок носили бы качественный характер, а не были лишь различиями в степени;
2) когда соглашение достигается через неполную коммуникацию, участники должны быть готовы к тому, что исход будет существенно определяться самой ситуацией, в частности, решение, которое будет дискриминационным по отношению к той или другой стороне или даже влечь за собой «ненужные» неудобства для обеих, может оказаться единственным решением, которое позволяет скоординировать им свои ожидания.
Во Второй мировой войне не использовались отравляющие газы. Соглашение об этом, хотя и имело предысторию, было преимущественно молчаливым. Интересно поразмышлять о том, могло ли быть достигнуто какое-либо альтернативное соглашение без формальной коммуникации (или даже с нею). Формулировка «ограниченное применение газов» порождает формальные вопросы: «ограниченное» — это сколько, где и в каких обстоятельствах? В отличие от этого формулировка «никакого применения газов» — проста и недвусмысленна. Применение боевых отравляющих веществ только против военнослужащих, только в целях защиты, доставка к цели только с помощью наземного транспортного средства или артиллерийского снаряда, применение отравляющих веществ только при условии предупреждения об их применении — число вариантов ограничений бесконечно, и некоторые из них даже имеют смысл, и многие из них, возможно, не изменили бы итогов войны. Но простота предложения «никакого применения газов» делает его почти единственным фокусом соглашения, в условиях, когда каждая сторона может только гадать о том, какие правила предложила бы другая сторона, но при этом неспособность «с первой попытки» достичь координации может привести к тому, что исчезнут какие бы то ни было шансы на установление каких бы то ни было ограничений вообще.

Хотя основная задача этой главы состояла в том, чтобы по -казать, что молчаливый торг может и должен быть объектом систематического анализа, нет никакой гарантии, что он будет успешен в любой частной ситуации или что в случае успеха он приведет одну из сторон к особо благоприятному результату по сравнению с альтернативами, которые открылись бы при полной коммуникации. Нет гарантии, что следующая война, если она случится, вовремя обнаружит взаимно соблюдаемые ограничения, которые смогут обеспечить защиту, если только ей не будут предшествовать открытые переговоры. Поэтому имеет смысл рассмотреть, какие шаги могут быть предприняты до начала процесса неявного торга чтобы повысить вероятность успешного исхода.
Поддержание каналов коммуникации открытыми представляется очевидной мерой. (По меньшей мере, это означает, что будет услышано предложение о капитуляции и ответ на него.) Техническая сторона этого принципа состояла бы в определении того, кто может отправлять и получать сообщения и по чьему приказу, с использованием каких технических средств и посредников, если таковые предусмотрены, и кто останется в строю для выполнения этих функций (и каким образом он будет их выполнять) если вышеупомянутые уполномоченные лица или технические средства будут уничтожены. В случае попытки вести ограниченную ядерную войну может иметь место лишь один краткий и напряженный момент, когда каждая сторона должна решить, что это: апогей ограниченной войны или начало полномасштабной войны; в такой ситуации двенадцатичасовая неразбериха по поводу того, как установить контакт с противником может резко уменьшить шансы стабилизировать действия в определенных рамках.
Следует задуматься над возможной пригодностью посредников или арбитров. Назначение влиятельных посредников обычно требует некоторого достигнутого ранее понимания или, по крайней мере, прецедента, традиции, либо знака, что такое назначение будет приветствоваться. Даже если исключить открытые приготовления к непредвиденным обстоятельствам, демонстрации каждой из сторон о понимания роли арбитров и посредников даже при минимальной практике их использования могли бы помочь подготовить инструмент, крайне ценный в самых ужасных обстоятельствах.

Но все усилия такого рода могут потерпеть неудачу из-за нежелания противника участвовать в любых подготовительных шагах. Противник не только может отказаться продемонстрировать готовность к соглашению, но и весьма вероятно, что тактический интерес одной из сторон в потенциальной войне состоит в том, чтобы война не была ограниченной и чтобы, если война все же случится, повышалась вероятность взаимного уничтожения. Почему? Из-за стратегии угроз, блефа и устрашения. Готовность начать войну или предпринимать шаги, которые ведут к войне, будь то агрессия или возмездие, могут зависеть от уверенности национальных лидеров в том, что войну можно удержать в определенных пределах. Более конкретно: готовность Америки к ответным мерам против локальной атомной агрессии зависит — и русским об этом известно — от того, насколько вероятным мы считаем то, что это возмездие останется ограниченным. То есть она зависит от того, насколько, по нашему мнению, вероятно, что мы и русские — а обе наши страны отчаянно нуждаются в определении пределов, в которых каждый из нас готов на проигрыш войны, без риска их расширения, — найдем такие пределы и придем к взаимно очевидному признанию их необходимости. Таким образом, если отказ русских от участия в какой-либо деятельности, которая может сделать ограниченную войну возможной, уменьшает нашу решимость действовать, они могут рискнуть отказаться от установления таких пределов в расчете на снижение угрозы американских действий. В нашем примере один из парашютистов может знать, что другой будет вести самолет небрежно если будет уверен, что в случае аварии они смогут встретиться на земле и спастись; поэтому если первый воздержится от обсуждения возможных чрезвычайных обстоятельств, то второй будет вести самолет аккуратно, опасаясь того, что они не смогут найти друг друга на местности, лежащей внизу.
Вне зависимости от того, по каким причинам невозможно предварительное обсуждение, — по этим соображениям или из-за обычных препятствий для серьезных переговоров — идея, возникшая в связи с одной из наших игр, все же представляется полезной. Она состоит в том, что переговоры или коммуникация с целью согласования ожиданий не обязательно должны идти в обе стороны: «односторонние» переговоры могут обеспечить согласование, спасительное для обеих сторон. Более того, даже не расположенная к переговорам сторона вовсе не обязательно сможет «отключить» себя от получения сообщений. Вспомним человека, предложившего в одной из предыдущих игр букву R. Если партнер услышал это предложение — а он очевидным образом его услышал — то буква R остается единственным существующим предложением, и, не будучи оспоренным, оно может осуществить координацию при отсутствии контрпредложения почти как если бы было принято явно. (Даже отказ другой стороны от принятия такого предложения не может лишить его претензии на исключительность, но всего лишь доказывает осведомленность этой стороны о нем, пока не возникло конкурирующего предложения, которое придало бы ситуации неоднозначность.) Если один из парашютистов как раз перед тем, как самолет сломался, когда ни один из них и не думал о прыжке, сказал лениво: «Если бы я должен был с кем - нибудь встретиться там, внизу, я бы пошел к самой высокой точке, что есть в поле зрения», другой, возможно, вспомнил бы об этом и, зная, что первый будет уверен в том, что он запомнил эту фразу, пошел бы именно туда, даже если на кончике языка у него вертелась бы: «Фу, глупость», или: «Ох, нет, от подъема же ноги заболят». Когда обе стороны отчаянно нуждаются в некоем сигнале и когда об этом известно обеим, то в отсутствие других сигналов даже самый малый и «несправедливый» из них может быть взаимно признан. Как только наступают непредвиденные обстоятельства, те самые интересы, что первоначально столь расходились в игре угроз и устрашений, в существенной степени совпадают из-за отчаянной нужды в фокальной точке соглашения.

Если рассмотреть двух игроков, ведущих переговоры с целью уменьшения чувствительности их систем предупреждения в интересах взаимного сокращения В за счет меньших значений R, и предположить, что такое соглашение возможно, то не существует убедительного способа получить единственное решение без дальнейшего уточнения рамок торга. Если игра симметрична, я решение должно быть симметричным, т.е. если предмет переговоров состоит в общей для сторон паре значений R и В, то их результат должен состоять, как уже говорилось, в нулевом значении для переменных В, даже если 2? при этом тоже становится равным нулю, т.е. «никакой системы предупреждения». Если системы предупреждения должны быть идентичны, существует некоторое критическое значение разницы между базовыми вероятностями преднамеренного упреждающего нападения для двух человек (то есть между Аг и Ас), при превышении которого для достижения соглашения о ликвидации систем предупреждения потребовался бы побочный платеж.
Но в общем случае это становится широкой проблемой торга. Она даже шире, чем предлагается существующей формулировкой, так как игроки могут манипулировать не только значениями R и В, но и, разумеется, угрожать непосредственным нападением либо оперировать институциональными решениями, определяющими значения А.

5. Вам и вашему партнеру предлагается выбрать одну
из пяти букв: К, G, W, L, и R. Выбрав одну и ту же букву,
вы получаете призы. Выбрав разные буквы, вы не получите
ничего. Призы зависят от того, какую букву вы выберете,
но призы неодинаковы для каждого из партнеров, и буква,
которая даст вам самый большой приз может быть, а может
и не быть самой выгодной для него. Для вас список призов
выглядит следующим образом:
К 4 долл.
L 2 долл.
G 3 долл.
R 5 ДОЛЛ.
W 1 долл.
Вы не знаете, как выглядит список призов для вашего партнера. Вы начинаете игру, предложив ему букву R, так как она самая «дорогая». До того, как ваш партнер сможет вам ответит, вмешивается судья и сообщает, что по условиям игры не предполагалось, что вы будете иметь право общаться друг с другом, и что любая дальнейшая попытка коммуникации будет наказываться дисквалификацией обеих сторон. Вы можете просто написать одну из букв и надеяться, что другой выберет ту же самую букву. Какую букву вы выберете? (Альтернативная формулировка для игры за другую сторону:
К 3 долл.
L 5 долл.
G 1 долл.
R 2 долл.
W 4 долл.
Ваш партнер, прежде чем связь между вами была прервана, выбрал R.)
6. На карте, сходной с той, что приведена на рис. 7, бук
вами X и Х отмечено местоположение двух отрядов противоборствующих сторон. Командир каждого отряда желает захватить как можно большую территорию и знает, что другой хочет того же. Каждый должен послать свой отряд с приказом занять намеченный рубеж и сражаться в случае сопротивления. Когда отряды направлены, результат зависит только от того, какие рубежи приказали занять оба командира. Если территории, которые приказано занять, где - то перекрывают друг друга, то войска вынуждены буду вступить в бой, что невыгодно обеим сторонам. Если отряды займут позиции, оставляющие между ними незанятую территорию, ситуация будет признана нестабильной, и столкновение станет неизбежно. Столкновения можно избежать, лишь если отрядам прикажут занять один и тот же рубеж, или рубежи, между которыми практически не останется ничейной территории, т.е. рубежи, между которыми нет пустого пространства. В случае если обе стороны успешно займут каждая свою область, преимущество будет за той стороной, чья область ценнее в отношении земли и сооружений. Вы командуете отрядом Ч (Х). Отметьте на карте рубеж, занять который вы пошлете свой отряд.
7. Ежегодный доход игроков А и В составляет соответственно 100 и 150 долл. Они извещены относительно доходов друг друга, а также о том, что они должны начать уплату налогов, в общей сумме составляющих 25 долл. Если они достигнут согласия, то смогут разделить ежегодную сумму налога между собой так, как им будет угодно. Но они должны достичь соглашения в отсутствие коммуникаций между собой: каждый запишет долю налога, которую он предлагает уплатить, и, если эти доли в сумме составят 25 долл. или больше, каждый заплатит то, что он предложил. Если предложенные доли составят сумму меньше 25 долл., каждый должен будет уплатить полную сумму налога в 25 долл., и сумма переплаты достанется налоговому инспектору. Если вы представляете А (или В), сколько вы предложите уплатить?
8. Некто А теряет деньги, а В находит их. По правилам, принятым в этом здании А не может получить деньги, пока не согласится выплатить соответствующее вознаграждение, а В не может ничего оставить себе, если не договорится с А. Если договоренность не будет достигнута, деньги отойдут хозяину дома. Речь идет о сумме в 16 долл., и А предлагает награду в 2 долл. Но В отказывается, требуя себе половину найденных денег. Следует спор, в который вмешивается представитель хозяина и настаивает, чтобы каждый, не имея связи с другим, написал заявление. Если суммы заявлений вместе составят 16 долл. или меньше, каждый получит то, на что он претендует, а если заявленные суммы превысят 16 долл., то деньги будут конфискованы в пользу хозяина. Пока все трое размышляют над ситуацией, появляется известный и уважаемый посредник и предлагает помочь. Он говорит, что не может участвовать ни в каких переговорах, но может сделать «справедливое предложение». Обращаясь к А, он говорит: «Полагаю, что в этих обстоятельствах было бы разумным разделить деньги в пропорции 2:1, чтобы их владелец получил 2/3 суммы, а тот, кто нашел деньги, — Я/3 суммы, округлив суммы соответственно до 11 и 5 долл. Я сделаю такое же предложение вашему противнику». Не ожидая ответа, он обращается к нашедшему деньги В и повторяет то же утверждение, сообщив, что предложение владельцу денег уже сделано. Затем он, не ожидая ответа, уходит. Вы играете за А (или В) — какую сумму вы укажете в заявлении?