Стратегия конфликта

Понятие «координации», разработанное здесь для случая молчаливого торга, прямо приложимо к открытому торгу. Нет никакой очевидной потребности в интуитивном взаимопонимании, если можно использовать речь, и ситуативные ключи, координировавшие мысли и влиявшие на результат молчаливого торга, превращаются в несущественные детали.
И все же существуют многочисленные доказательства того, что проблема координации имеет большое значение и в открытом торге. К примеру, в торгах, где присутствуют числовые величины, по-видимому, в математической простоте таится мощная притягательность. Иллюстрацией может служить тенденция выражать результаты в «круглых числах». Продавец, решающий задачу назначения «минимально приемлемой цены» за автомобиль и получающий 2507,63 долл., с облегчением отбрасывает 7,63 долл. Частота, с которой заключение соглашения ускоряется предложением «взять среднее» иллюстрирует тот же самый тезис, и различие в позициях, которые предлагается «усреднить, может быть весьма заметным. Еще более впечатляющей является замечательная частота, с которой долгие переговоры по сложным количественным формулам или долям ad hoc в каких-нибудь затратах и доходах в конечном счете сходятся на огрублено простых и равных долях — долях, пропорциональных некой общей величине (валовому национальному продукту, численности населения, дефициту платежного баланса и т.д.); в других случаях эти доли назначают в соответствии с результатами каких-нибудь прошлых переговоров, не имеющих никакого отношения к основной проблеме.

Если мы теперь спросим, что же сводит их ожидания в одну точку и приводит переговоры к завершению, то можно предположить, что это магнетизм, внутренне присущий конкретным исходам, особенно тем из них, что обладают особым положением, уникальностью, простотой, прецедентом или некоторым обоснованием, которое качественно отличает их от массы возможных альтернатив. Можно утверждать, что ожидания сходятся не к тем исходам, которые отличаются от альтернативных только степенью, а к тем, в которых стороны «упираются рогом в землю», чтобы продемонстрировать свою решимость. Для занятия твердой позиции нужна причина, а среди континуума качественно недифференцируемых позиций нет разумного объяснения этой твердости. Разумного основания может не оказаться и в произвольной «фокальной точке», но, по крайней мере, можно оправдаться доводом: если не здесь, то где?
Возможно, что в этой потребности в обоюдно распознаваемой точке покоя кроется и нечто большее. Тот, кто собирается делать уступку, должен контролировать ожидания противника, т.е. ему нужен распознаваемый предел, до которого можно отступать. Чтобы ограниченная уступка не была принята за капитуляцию, необходим очевидный останавливающий рубеж. Его может обеспечить предложение посредника либо любой иной элемент, который качественно отличает новую позицию от сходного с ней окружения. Если некто, запросив 60%, затем отступает до 50%, на этом рубеже он должен проявить упорство: если он отступит к 49%, его противник предположит, что он столкнул сани с горы, и теперь откат с позиций продолжится.
Если войска отступили к реке, показанной на нашей карте, они будут ожидать, что противник будет ожидать, что они остановятся и будут удерживать позиции. Это точка, до которой можно отступать с тем, чтобы противник не ожидал, что отступление продолжится. Если же это произойдет, то на карте нет никакого рубежа, где от них можно было бы ожидать стойкого позиционного сопротивления. Сходным образом наступающая часть может предполагать, что заставит противника отступить к реке, и при этом противник не станет толковать их действия как безусловное требование неограниченного отступления. Позиции могут стабилизироваться у реки и больше, возможно, нигде.

Какое полезное знание дает этот аналитический подход для решения практических проблем молчаливого или неявного торга, с которыми мы обычно имеем дело, в частности, проблемам стратегического маневра и ограниченной войны? Мы, разумеется, предполагаем, что возможно установить пределы войны — настоящей войны, войны между государствами и т.д., как бы ее ни называть, войны — без открытых переговоров. Но это не подразумевает никаких серьезных суждений относительно вероятности. Корейская война была ограниченной, а во Второй мировой войне не использовались отравляющие газы. В возможности ограниченной войны эти два факта убеждают больше, чем все предложения последующих дискуссий. Если этот анализ что-то и дает нам, то это никак не оценка вероятности успешного достижения неявного соглашения, а лучшее понимание того, как и где искать условия соглашения.
ЕСЛИ ИЗ вышесказанного могут быть сделаны существенные выводы, то они, вероятно, состоят в следующем: 1) молчаливые соглашения или соглашения, достигаемые с помощью частичных или ведущихся «вслепую» переговоров, требуют такой формулировки условий, отличия которой от альтернативных формулировок носили бы качественный характер, а не были лишь различиями в степени;
2) когда соглашение достигается через неполную коммуникацию, участники должны быть готовы к тому, что исход будет существенно определяться самой ситуацией, в частности, решение, которое будет дискриминационным по отношению к той или другой стороне или даже влечь за собой «ненужные» неудобства для обеих, может оказаться единственным решением, которое позволяет скоординировать им свои ожидания.
Во Второй мировой войне не использовались отравляющие газы. Соглашение об этом, хотя и имело предысторию, было преимущественно молчаливым. Интересно поразмышлять о том, могло ли быть достигнуто какое-либо альтернативное соглашение без формальной коммуникации (или даже с нею). Формулировка «ограниченное применение газов» порождает формальные вопросы: «ограниченное» — это сколько, где и в каких обстоятельствах? В отличие от этого формулировка «никакого применения газов» — проста и недвусмысленна. Применение боевых отравляющих веществ только против военнослужащих, только в целях защиты, доставка к цели только с помощью наземного транспортного средства или артиллерийского снаряда, применение отравляющих веществ только при условии предупреждения об их применении — число вариантов ограничений бесконечно, и некоторые из них даже имеют смысл, и многие из них, возможно, не изменили бы итогов войны. Но простота предложения «никакого применения газов» делает его почти единственным фокусом соглашения, в условиях, когда каждая сторона может только гадать о том, какие правила предложила бы другая сторона, но при этом неспособность «с первой попытки» достичь координации может привести к тому, что исчезнут какие бы то ни было шансы на установление каких бы то ни было ограничений вообще.

Хотя основная задача этой главы состояла в том, чтобы по -казать, что молчаливый торг может и должен быть объектом систематического анализа, нет никакой гарантии, что он будет успешен в любой частной ситуации или что в случае успеха он приведет одну из сторон к особо благоприятному результату по сравнению с альтернативами, которые открылись бы при полной коммуникации. Нет гарантии, что следующая война, если она случится, вовремя обнаружит взаимно соблюдаемые ограничения, которые смогут обеспечить защиту, если только ей не будут предшествовать открытые переговоры. Поэтому имеет смысл рассмотреть, какие шаги могут быть предприняты до начала процесса неявного торга чтобы повысить вероятность успешного исхода.
Поддержание каналов коммуникации открытыми представляется очевидной мерой. (По меньшей мере, это означает, что будет услышано предложение о капитуляции и ответ на него.) Техническая сторона этого принципа состояла бы в определении того, кто может отправлять и получать сообщения и по чьему приказу, с использованием каких технических средств и посредников, если таковые предусмотрены, и кто останется в строю для выполнения этих функций (и каким образом он будет их выполнять) если вышеупомянутые уполномоченные лица или технические средства будут уничтожены. В случае попытки вести ограниченную ядерную войну может иметь место лишь один краткий и напряженный момент, когда каждая сторона должна решить, что это: апогей ограниченной войны или начало полномасштабной войны; в такой ситуации двенадцатичасовая неразбериха по поводу того, как установить контакт с противником может резко уменьшить шансы стабилизировать действия в определенных рамках.
Следует задуматься над возможной пригодностью посредников или арбитров. Назначение влиятельных посредников обычно требует некоторого достигнутого ранее понимания или, по крайней мере, прецедента, традиции, либо знака, что такое назначение будет приветствоваться. Даже если исключить открытые приготовления к непредвиденным обстоятельствам, демонстрации каждой из сторон о понимания роли арбитров и посредников даже при минимальной практике их использования могли бы помочь подготовить инструмент, крайне ценный в самых ужасных обстоятельствах.

Но все усилия такого рода могут потерпеть неудачу из-за нежелания противника участвовать в любых подготовительных шагах. Противник не только может отказаться продемонстрировать готовность к соглашению, но и весьма вероятно, что тактический интерес одной из сторон в потенциальной войне состоит в том, чтобы война не была ограниченной и чтобы, если война все же случится, повышалась вероятность взаимного уничтожения. Почему? Из-за стратегии угроз, блефа и устрашения. Готовность начать войну или предпринимать шаги, которые ведут к войне, будь то агрессия или возмездие, могут зависеть от уверенности национальных лидеров в том, что войну можно удержать в определенных пределах. Более конкретно: готовность Америки к ответным мерам против локальной атомной агрессии зависит — и русским об этом известно — от того, насколько вероятным мы считаем то, что это возмездие останется ограниченным. То есть она зависит от того, насколько, по нашему мнению, вероятно, что мы и русские — а обе наши страны отчаянно нуждаются в определении пределов, в которых каждый из нас готов на проигрыш войны, без риска их расширения, — найдем такие пределы и придем к взаимно очевидному признанию их необходимости. Таким образом, если отказ русских от участия в какой-либо деятельности, которая может сделать ограниченную войну возможной, уменьшает нашу решимость действовать, они могут рискнуть отказаться от установления таких пределов в расчете на снижение угрозы американских действий. В нашем примере один из парашютистов может знать, что другой будет вести самолет небрежно если будет уверен, что в случае аварии они смогут встретиться на земле и спастись; поэтому если первый воздержится от обсуждения возможных чрезвычайных обстоятельств, то второй будет вести самолет аккуратно, опасаясь того, что они не смогут найти друг друга на местности, лежащей внизу.
Вне зависимости от того, по каким причинам невозможно предварительное обсуждение, — по этим соображениям или из-за обычных препятствий для серьезных переговоров — идея, возникшая в связи с одной из наших игр, все же представляется полезной. Она состоит в том, что переговоры или коммуникация с целью согласования ожиданий не обязательно должны идти в обе стороны: «односторонние» переговоры могут обеспечить согласование, спасительное для обеих сторон. Более того, даже не расположенная к переговорам сторона вовсе не обязательно сможет «отключить» себя от получения сообщений. Вспомним человека, предложившего в одной из предыдущих игр букву R. Если партнер услышал это предложение — а он очевидным образом его услышал — то буква R остается единственным существующим предложением, и, не будучи оспоренным, оно может осуществить координацию при отсутствии контрпредложения почти как если бы было принято явно. (Даже отказ другой стороны от принятия такого предложения не может лишить его претензии на исключительность, но всего лишь доказывает осведомленность этой стороны о нем, пока не возникло конкурирующего предложения, которое придало бы ситуации неоднозначность.) Если один из парашютистов как раз перед тем, как самолет сломался, когда ни один из них и не думал о прыжке, сказал лениво: «Если бы я должен был с кем - нибудь встретиться там, внизу, я бы пошел к самой высокой точке, что есть в поле зрения», другой, возможно, вспомнил бы об этом и, зная, что первый будет уверен в том, что он запомнил эту фразу, пошел бы именно туда, даже если на кончике языка у него вертелась бы: «Фу, глупость», или: «Ох, нет, от подъема же ноги заболят». Когда обе стороны отчаянно нуждаются в некоем сигнале и когда об этом известно обеим, то в отсутствие других сигналов даже самый малый и «несправедливый» из них может быть взаимно признан. Как только наступают непредвиденные обстоятельства, те самые интересы, что первоначально столь расходились в игре угроз и устрашений, в существенной степени совпадают из-за отчаянной нужды в фокальной точке соглашения.

Если рассмотреть двух игроков, ведущих переговоры с целью уменьшения чувствительности их систем предупреждения в интересах взаимного сокращения В за счет меньших значений R, и предположить, что такое соглашение возможно, то не существует убедительного способа получить единственное решение без дальнейшего уточнения рамок торга. Если игра симметрична, я решение должно быть симметричным, т.е. если предмет переговоров состоит в общей для сторон паре значений R и В, то их результат должен состоять, как уже говорилось, в нулевом значении для переменных В, даже если 2? при этом тоже становится равным нулю, т.е. «никакой системы предупреждения». Если системы предупреждения должны быть идентичны, существует некоторое критическое значение разницы между базовыми вероятностями преднамеренного упреждающего нападения для двух человек (то есть между Аг и Ас), при превышении которого для достижения соглашения о ликвидации систем предупреждения потребовался бы побочный платеж.
Но в общем случае это становится широкой проблемой торга. Она даже шире, чем предлагается существующей формулировкой, так как игроки могут манипулировать не только значениями R и В, но и, разумеется, угрожать непосредственным нападением либо оперировать институциональными решениями, определяющими значения А.

Проблема «утомления» досаждает едва ли не в любой ситуации поддержания чрезвычайной готовности. Есть два пути ее решения. Во-первых, можно попробовать разработать такие ответные меры в ситуации чрезвычайной готовности, которые можно применять в течение длительного времени и которые менее утомительны, понимая при этом, что пиковая эффективность таких мер будет снижена. Во-вторых, и это наилучшим образом подходит к обсуждаемой теме, с врагом нужно затеять своего рода срочные переговоры о разоружении на то время, которое понадобится для мер по обеспечению неуязвимости своих сил ответного удара. Если состояние чрезвычайной готовности можно поддерживать в течение нескольких дней, то у нас есть несколько дней, в которые можно требовать или договариваться о некоторой степени демилитаризации русских, которая равным образом приемлема для них и достаточно обнадеживает нас, чтобы позволить нам вернуться к «норме», а не двигаться в направлении всеобщей войны. Это означает разработку и реализацию куда более сложной схемы мероприятий, направленных против внезапного нападения, чем те, что были политически осуществимы в предшествующий период. Это означает переговоры не только в условиях обычного напряжения, связанного с пониманием того, что внезапное нападение является долговременной опасностью, но и с ясным осознанием того, что если мы в самый короткий срок не разработаем и не согласуем меры, которые сделают невозможным успех первого удара, то война станет неизбежной по взаимному согласию.
Эти размышления не подразумевают, что экстренное предупреждение бесполезно или сбивает с толку. Они просто показывают, что одного лишь предупреждения недостаточно. Экстренное предупреждение — это благоприятная возможность, а таковой следует пользоваться искусно. И приготовлениями к чрезвычайным обстоятельствам, вероятно, придется заняться заблаговременно. Когда мы заметим приготовления к нападению, у нас едва ли будет много времени предъявить русским ультиматум. Решение о том, какое содержание ультиматума удовлетворит нас и будет приемлемым для русских, сложно не только в интеллектуальном отношении, но и в техническом, и оно зависит от процедур, подтверждающих удовлетворение ультиматума. По всей видимости, мы сможем предъявить действенный ультиматум, лишь если тщательно спланируем его возможное содержание заранее.

Между крайностями «чистого» оружия первого удара и «чистого» оружия ответного удара существует много вооружений, способных нанести первый удар, которые, пережив первый удар, могут быть использованы для удара возмездия, но которые, будучи использованы первыми, могут оказать серьезное воздействие на силы ответного удара вражеской стороны. Возможно, большинство вооружений можно отнести именно к этой категории, если приняты разумные меры для их защиты. Поэтому в нашем подходе к проблеме внезапного нападения нельзя четко разделить оружие первого и второго удара, превознося одни и пренебрегая другими. Если мы рассматриваем уничтожение всех вооружений, которые могут причинить вред силам ответного удара другой стороны или которые обладают какими-либо преимуществами при использовании их для первого удара, то оставшегося оружия может не хватить для того, чтобы обещать возмездие8. Но переговоры по проблеме внезапного нападения могут оказаться плодотворными, если сосредоточиться на другом крайнем случае.
Наиболее очевидным «кандидатом» на обсуждение в ходе таких переговоров могли бы стать развернутые открыто, уязвимые вооружения. Если мы станем уговаривать русских прикрыть наготу их стратегических сил или если они начнут предлагать нам лучше защищать некоторые из наших собственных, это покажется ненормальным. Более вероятны предложения отказаться от вооружений, которые провокационным образом выставляются на обозрение другой стороне. Заметьте, насколько дух этих предложений отличается от ориентации на «запрет бомбы». Какая бы пропаганда ни велась на эту тему, в конце концов достойно рассмотрения именно расширение сдерживания, а не его демонтаж.

Второе соображение состоит в том, что ситуации торга или игры, которые мы хотим проанализировать, имеют неявную часть. В некоторых случаях, как при маневрировании автомобиля на дороге, речь исключена физически. В других, как разработка modus vivendi с соседом, речь запрещена в интересах приватности. Недозволенные переговоры или дипломатические переговоры, которые, будучи подслушаны представителями других стран, могут смутить обе стороны и быть менее членораздельными. Если число игроков велико, как это бывает при торге в определении расовой границы между соседними территориями и профессиями, институционального условия для явных переговоров может и не существовать. В этих случаях, если речь является частью процесса торга, то и действия — тоже часть торга, и игра заключается скорее в «интриге», чем в разговоре.
Кроме того, если в распоряжении игроков имеются ходы, такие, что успех маневра станет преимуществом даже при ведении торга, и особенно если некоторые маневры будут видимы другому игроку лишь по прошествии некоторого времени, то нет причины предполагать введение с самого начала торга незамедлительного моратория на этот маневр. В этом случае игра развивается, пока продолжается разговор. Если шаги имели лишь символическое значение, их можно включить в коммуникативный процесс наряду с речью, но, как правило, поступки имеют тактическое значение, придающее игре абсолютно иной, чем прежде, характер, и это, как правило, поднимает их значение в коммуникационном содержании выше речевого уровня. Молено сказать, что ружье заряжено, не будучи способным доказать это, пока не совершен выстрел. Можно говорить, что территория стратегически важна, но этому не поверят, пока никто не несет расходов или нет риска по защите этой территории. Таким образом, поступок может раскрыть систему ценностей игрока или выбор имеющихся в его распоряжении действий. Поступки могут обязать его на некоторые действия, в то время как речь на это зачастую не способна. Поступки порой могут развиваться со скоростью, определенной односторонне и не зависящей от формальностей соглашения, достигнутого на встрече.
Другими словами, игры торга, как правило, касаются скорее динамического процесса взаимного приспособления, чем чистой коммуникации, достигающей кульминации в выкристаллизовавшемся соглашении. Лучший пример — борьба всеми правдами и неправдами за ограничение войны, и это можно пояснить с помощью описанной ниже настольной игры.

У ограниченной войны должны быть, по определению, какие-то пределы, и то же самое верно относительно стратегического маневрирования, если оно предназначено для стабилизации ситуации и исключения войны. Установление же пределов требует соглашения или, по крайней мере, чего - то вроде взаимного признания и согласия. Но достичь соглашения относительно пределов не просто — не только из - за неопределенности и резкого расхождения интересов, но и оттого, что во время войны и непосредственно перед ее началом переговоры практически невозможны, а коммуникации между противниками в военное время сильно затруднены. Кроме того, одна из сторон может полагать выгодным избегать переговоров о пределах войны, чтобы усилить опасения другой стороны. Кроме того, одна или даже обе стороны могут полагать, что в демонстрацию готовности вести переговоры противник может расценить как чрезмерно сильное желание переговоров.
Изучение молчаливого торга, т.е. такого торга, когда коммуникация неполна или невозможна, важно в связи с ограниченной войной, а также с ограниченной конкуренцией, ведомственными интригами, маневрами в дорожной пробке или отношениями с соседом. Проблема состоит в том, чтобы разработать modus vivendi на случай, когда одна или обе стороны не могут или не хотят вести явных переговоров, или когда ни один участник не доверяет другому относительно любых соглашений, сформулированных в явном виде. В этой главе изучаются некоторые концепции и принципы, которые, по-видимому, лежат в основе молчаливого торга; в ней мы пытаемся сделать некоторые иллюстративные выводы по проблеме ограниченной войны и других подобных ситуаций. В ней будет так же показано, что те же самые принципы зачастую дают нам мощный инструмент для понимания даже логически несходных случаев открытого торга с полной коммуникацией и с гарантией выполнения соглашений.
Самые интересные и самые важные ситуации — те, где имеется конфликт интересов сторон. Но поучительно будет начать с особого случая, когда интересы двух или более сторон тождественны, и проблема состоит не в примирении интересов, а в согласовании действий сторон для их взаимной выгоды в случае, когда коммуникация между ними невозможна. Этот особый случай поможет прояснить основные принципы решения проблем и для случая молчаливого «торга» с конфликтующими предпочтениями.