Стратегия конфликта

Но если верна эта общая линия рассуждений, то любой анализ открытого торга должен уделить внимание тому, что мы называем «коммуникацией», присущей переговорным ситуациям, т.е. сигналам, которые стороны переговоров прочитывают в скучных характеристиках ситуации. И это означает, что открытый торг и молчаливый торг — вовсе не обособленные понятия, а разные градации одного и того же явления, — от молчаливого торга через разновидности неполной, ошибочной или ограниченной коммуникации до полной, и все эти виды демонстрируют некоторую зависимость от потребности в координации ожиданий. Следовательно, все указывает на некоторую степень зависимости собственно участников торга от их общей неспособности оторвать взгляд от некоторых кон -кретных исходов.
Вышесказанное не означает, что результаты открытого торга обязательно тяготеют к тем, что появились бы, будь коммуникация между сторонами невозможна: фокальные точки могут оказаться иными, если разрешено общение посредством обмена сообщениями, за исключением некоторых искусственных случаев, приведенных в иллюстративных заданиях. Но то, что может служить главным принципом молчаливого торга, очевидно может быть по крайней мере одним из важных принципов анализа открытого торга. И поскольку многие из так называемых «эксплицитных» переговоров могут включать маневрирование, непрямую коммуникацию, многократную смену позиций или слова, произнесенные для того, чтобы их подслушали участники переговоров с разными интересами, то потребность в сближении ожиданий и роль сигналов, влияющих на координацию ожиданий, могут быть чрезвычайно сильны.
Возможно, множество видов социальной стабильности или формирование групп интересов отражает ту же зависимость от такого рода координирующих элементов, которые могут предоставить ландшафт и обстоятельства: стадный инстинкт на политических форумах, который часто подавляет малейший признак разнообразия и превращается в господство подавляющего большинства; получение народной поддержки тем, кто обладает конституционной легитимностью, во времена анархии или политического вакуума; легендарные способности старых гангстерских авторитетов наводить порядок в преступном мире просто потому, что повиновение зависит от ожиданий того, что другие будут подчиняться и участвовать в наказании неповиновения. Часто высказываемая идея об «объединяющем лозунге» в общественной деятельности, похоже, отражает то лее самое понятие. В экономике феномен ценового лидерства, различные виды неценовой конкуренции и даже, возможно, стабильность цен по-видимому поддаются анализу, который подчеркивает важность неявной коммуникации и ее зависимость от качественно определяемых и объективно однозначных сигналов, которые могут прочитываться в конкретной ситуации. «Стихийный» бунт может отражать аналогичные принципы: когда лидеров можно легко устранить, людям требуется некий сигнала для координации — сигнал, столь безошибочно понимаемый и столь властно указывающий на требуемое действие, что каждый может быть уверен в том, что другие прочтут тот же сигнал с достаточной уверенностью, чтобы действовать в соответствии с ним. Таким образом, они обеспечивают друг другу защищенность, которая сопутствует массовости действия. (Возможно даже, что такой сигнал может быть обеспечен извне и даже агентом, чья претензия на лидерство состоит в его способности подать сигнал к совместному действию.)

Ландшафт и географическое положение Корейского полуострова должны были сделать возможным установление пределов войны и сделать ее ограниченной географически. Вся территория, на которой разворачивались события, окружена водой, а главная политическая граница, расположенная на севере, четко и недвусмысленно обозначена рекой. Тридцать восьмая параллель, по-видимому, была мощным фокусом для этой патовой ситуации, а основная альтернатива, т.е. суживающаяся часть полуострова, была сильным кандидатом не только потому, что обеспечивала более короткую оборонительную линию, но и потому, что обеим сторонам было ясно, что продвижение к области сужения не означает непременного продолжения наступления и что отступление к этой области не означает намерения отступать дальше.
Пролив, отделяющий Тайвань от материкового Китая, позволил стабилизировать линию разделения между коммунистическим и националистическим правительствами Китая не только потому, что вода благоприятствовала защитникам и сдерживала наступающих, но и потому, что остров представляет собой единое целое, а вода — явная граница. Отдача любой части острова сделало бы фронт нестабильным, точно так же, как и удержание любой части материка. Если исключить границу между сушей и водным пространством, любое продвижение есть вопрос степени, а форсирование водной преграды декларировало бы разрыв «соглашения».
В Корее применение оружия было ограничено качественным различием между атомным и остальными видами вооружений; гораздо труднее было бы достичь стабильного молчаливого соглашения по поводу ограничения мощности применяемого ядерного оружия или характера целей, против которого его можно использовать. Никакой предел мощности или ограничение по целям не является столь же очевидным и естественным, как принцип «никакого атомного оружия против любых целей». Американская помощь французским силам в Индокитае была убедительным образом ограничена материальной помощью, а не людскими ресурсами, и было понято, что расширение этой помощи, скажем, до поддержки с воздуха могло быть воспринято как помощь, ограниченная воздушной средой, но невозможно установить ограниченную величину воздушной или наземной поддержки. Намерения отказаться от наземного вмешательства могут быть переданы полным отказом от применения наземных сил, но невозможно с такой же легкостью ввести в дело некоторое количество войск и тем самым передать убедительное сообщение о пределе численности вводимых войск.

Хотя основная задача этой главы состояла в том, чтобы по -казать, что молчаливый торг может и должен быть объектом систематического анализа, нет никакой гарантии, что он будет успешен в любой частной ситуации или что в случае успеха он приведет одну из сторон к особо благоприятному результату по сравнению с альтернативами, которые открылись бы при полной коммуникации. Нет гарантии, что следующая война, если она случится, вовремя обнаружит взаимно соблюдаемые ограничения, которые смогут обеспечить защиту, если только ей не будут предшествовать открытые переговоры. Поэтому имеет смысл рассмотреть, какие шаги могут быть предприняты до начала процесса неявного торга чтобы повысить вероятность успешного исхода.
Поддержание каналов коммуникации открытыми представляется очевидной мерой. (По меньшей мере, это означает, что будет услышано предложение о капитуляции и ответ на него.) Техническая сторона этого принципа состояла бы в определении того, кто может отправлять и получать сообщения и по чьему приказу, с использованием каких технических средств и посредников, если таковые предусмотрены, и кто останется в строю для выполнения этих функций (и каким образом он будет их выполнять) если вышеупомянутые уполномоченные лица или технические средства будут уничтожены. В случае попытки вести ограниченную ядерную войну может иметь место лишь один краткий и напряженный момент, когда каждая сторона должна решить, что это: апогей ограниченной войны или начало полномасштабной войны; в такой ситуации двенадцатичасовая неразбериха по поводу того, как установить контакт с противником может резко уменьшить шансы стабилизировать действия в определенных рамках.
Следует задуматься над возможной пригодностью посредников или арбитров. Назначение влиятельных посредников обычно требует некоторого достигнутого ранее понимания или, по крайней мере, прецедента, традиции, либо знака, что такое назначение будет приветствоваться. Даже если исключить открытые приготовления к непредвиденным обстоятельствам, демонстрации каждой из сторон о понимания роли арбитров и посредников даже при минимальной практике их использования могли бы помочь подготовить инструмент, крайне ценный в самых ужасных обстоятельствах.

В тех заданиях, где между «вами» и «им», т.е. между А и В, имеется известная асимметрия, постановка задачи для А соответствовала постановке задачи для В для получения результата. Общий вывод (подробности приводятся в сноске) состоит в том, что в большинстве случаев участники могут «решить» проблему: они, безусловно, делают это гораздо лучше, чем если бы выбирали случайным образом, и даже сторона, находящаяся в невыгодном положении в несимметричных играх, позволяет ограничивать себя сообщением, которое допускается условиями игры для согласования действий.
«Ключи» к этим играм разнообразны. «Орел» очевидным образом имеет приоритет перед «решкой» в силу некой условности, сходной с той, которая заставляет нас считать, что А идет перед В, В перед С и т.д., но далеко не настолько сильной. Буква X побивает чистый лист оттого, похоже, что статус-кво более «очевиден», чем изменение. Буква R выигрывает оттого, что ничто не противопоставлено первому предложению. Дороги могут в принципе показаться столь же подходящими для проведения рубежа, как и реки, тем более, что их многообразие позволяет сделать выбор менее произвольным. Но именно из-за того, что дорог множество, карта не может подсказать, какую именно дорогу выбрать, и они должны быть отвергнуты в пользу единственной и однозначной реки. (Возможно, что на симметричной карте с однородным ландшафтом результат был бы более или менее близок к распределению 50:50, как в задаче со ста долларами, а карта оказалась бы поделенной по диагонали пополам, но неоднородность карты исключает геометрическое решение.)

Задача с налогами иллюстрирует силу внушения, содержащуюся в цифрах доходов. Абстрактная логика этого задания идентична той, которая имеется в задаче о разделе 100 долл. Фактически эту задачу можно изложить следующим образом: каждый платит 25 долл. налогов, а образующуюся при этом переплату в 25 ДОЛЛ. можно разделить между сторонами, если они сумеют договориться о способе раздела. Это изложение логически эквивалентно заданию 7 и отличается от задания 4 только суммой (25 вместо 100 долл.). И все же включение в задачу цифр дохода внушает мысль об их значимости и важности и тем самым сдвигает фокальную точку от разделения 12,5:12,5 к разделению 10:15. Но отчего из значимости доходов именно пропорциональное разделение налога вытекает с такой очевидностью, хотя, возможно, есть основания для дифференцированных ставок? Ответ, вероятно, состоит в том, что не существует такой конкретной формулы дифференцированной ставки, которая была бы столь очевидна, что не требовала бы специального упоминания; и если общение невозможно, то по умолчанию принимается принцип пропорциональности как единственно простой и узнаваемый. Вначале цифры доходов исключают вероятность раздела 50:50, затем простота пропорции делает разделение 10:15 единственным вариантом, поддающимся распознаванию в условиях отсутствия коммуникаций. Тот же принцип проявляется в эксперименте, в котором задача 7 намеренно загромождена дополнительными данными — размером семейства, характером расходов, и т.д. В этом случае исключительная привлекательность разделения, пропорционального доходу, очевидным образом размывается, так что наиболее распространенным ответом респондентов и с высоким, и с низким «доходом» становится простое разделение налогов 50:50. Чистый сигнал о разделе пропорционально доходу был заглушён «шумом», сквозь который пробился лишь более грубый сигнал «равенства».

В основе угрозы того, что сторона «может» принять ответные меры или развязать войну — при том, что это решение в известной степени неподконтрольно тому, кто его принимает — лежит соображение о том, что некоторые важнейшие правительственные решения принимаются в ходе процесса, который не вполне предсказуем не полностью, не вполне «подконтролен» и не является вполне «осознанным». Здесь подразумевается то, что страна может ввязаться даже в глобальную войну неумышленно в результате процесса принятия решения, который можно назвать «несовершенным» в том смысле, что реакцию на специфические обстоятельства невозможно спрогнозировать полностью посредством предварительных вычислений, и что реакция на конкретное неожиданное событие зависит от определенных случайных или бессистемных процессов, а также от возможности неверной информации, ошибок в коммуникации, недоразумений, злоупотребления властью, паники, человеческих или технических ошибок.
Эта мысль вовсе не отражение особо циничного взгляда на процесс принятия решений. Во-первых, решения действительно принимаются на основе неполных данных и двусмысленных сигналов, и было бы неразумным отрицать в принципе возможность необратимых действий, предпринятых из-за ложной тревоги. (Кроме того, не нужно быть одержимым опасностью ложной тревоги, чтобы признать, что существуют уровни, ниже которых эта конкретная опасность не может быть снижена без возникновения других опасностей, которые ее перевешивают!)
Во-вторых, война может случиться из-за того, что обе стороны связывают себя обязательством стоять на непримиримых позициях, от которых никто из них не желает отступить, особенно если отступление хоть на мгновение влечет за собой предположение о военной уязвимости. И не нужно быть циником, чтобы признать, что два правительства могут недооценить степень связанности друг друга обязательствами.
Но, в-третьих, даже находящееся в должном порядке правительство с ответственными и сравнительно хладнокровными лидерами представляет собой неизбежно несовершенную систему принятия решений, особенно во время кризисов. Так происходит по множеству причин, одна из которых заключается в том, что в принятии решений (за исключением полностью централизованных диктатур) участвует много лиц с различными системами ценностей, с разными суждениями о намерениях противника и с разными оценками военной мощи сторон.

Разумеется, логически вытекающий из этого принцип состоит в том, что первоначальная матрица выигрышей показывает значения выигрышей одного из игроков, уменьшенные по тому же образцу, что и значения, которые игрок намеренно уменьшает, применяя ведущий к победе стратегический ход: он просто выигрывает без необходимости делать в открытую такие шаги. (Этот момент в виде графика проиллюстрирован в конце предыдущих статей и характеризуется там как абстрактный пример принципа, состоящего в том, что в торга слабость может обернуться силой.) Вероятно, не существует ни одного принципа теории игр, столь же ярко характеризующего игру со смешанными мотивами, как принцип, согласно которому ухудшение некоторых или даже всех потенциальных исходов для конкретного игрока без улучшения какого-либо из них, может оказаться явно — и даже в значительное мере — выгодно для игрока, который, на первый взгляд, поставлен в столь неблагоприятное положение. Это объясняет, отчего достаточно серьезное и гарантированное наказание за выплату шантажисту может защитить потенциальную жертву, отчего сжигание оставшихся позади мостов перед лицом противника может подорвать его дух и вызвать его отступление или почему в прежние времена дама бросала вызов тем, кто разыскивает некоторую вещь, надменно пряча ее на своей груди.

Во время Корейской войны неофициально сообщалось, что, заблокировав финансовые активы коммунистического Китая, Министерство финансов США сознательно блокировало и некоторые некоммунистические активы, чтобы обезопасить их владельцев от угроз вымогательства, направленных против их близких, остававшихся в Китае. Весьма вероятно, что наказание за перевод капиталов в коммунистический Китай повышало способность их собственников сопротивляться вымогательству. Преднамеренное размещение своих активов таким образом, чтобы усложнить уклонение от исполнения закона или лоббирование более серьезных наказаний на незаконный перевод своих собственных средств или даже временная самоидентификация как сочувствующего коммунистам и, вследствие этого, замораживание своих активов могло быть рекомендуемой тактикой, защищающей потенциальных жертв, заранее затрудняя угрозу вымогательства.
Аналогичный принцип отражает статья 26 мирного договора с Японией, предоставляющая США возможность предъявлять определенные претензии на случай, если территориальные уступки Японии другим державам окажутся более благоприятными. Когда в 1956 году появились сообщения, на японцев надавили русские, дополнительных территориальных уступок, госсекретарь Джон Фостер Даллес на своей пресс-конференции специально указал на эту статью договора и сказал, что недавно «напоминал японцам о ее существовании». Очевидная цель этой статьи состояла в том, чтобы усилить сопротивление японцев. Можно предположить, что, «напомнив» русским о существовании этой статьи посредством пресс-конференции, Даллес предоставил японцам возможность воспользоваться известным аргументом, который так часто звучит на переговорах: «Если я сделаю это для вас, то должен буду делать это для всех». В терминах, использовавшихся ранее, это было «обязательством», исполнение которого обеспечивалось наказанием в виде уступок США. (Парадоксальным образом США не могли бы обеспечить японцам выгоду от этого переговорного трюка, если бы не были очевидным образом мотивированы в случае провала этой тактики использовать в своих интересах подразумевавшуюся в нем претензию к Японии.)

В предшествующем обсуждении предлагаются несколько выводов о методологии, приемлемой для изучения игр торга. Один из них состоит в том, что нельзя позволить математической структуре выигрышей доминировать над анализом. Второй, несколько более общий, гласит, что излишняя абстрактность несет в себе опасность: мы меняем характер игры, когда резко меняем объем содержащихся в ней контекстуальных деталей или исключаем такие усложняющие факторы, как неопределенность игроков относительно систем ценностей друг друга. Именно контекстуальные детали зачастую могут привести игроков к открытию устойчивых или, по крайней мере, взаимно неразрушительных исходов. Возвращаясь к приведенному ранее примеру, способность Холмса и Мориарти выйти на одной и той же станции может зависеть от присутствия в проблеме чего-то иного, нежели формальная структура. Это может быть нечто, относящееся к самому поезду, или к станции, или к к их личному опыту или к тому, что они услышали из громкоговорителя, когда поезд остановился. И хотя может оказаться затруднительным сформулировать научное обобщение по поводу того, что служит их потребности в координации, нам следует признать, что существуют виды объектов, определяющих исход, которые абстрактный анализ может рассматривать как детали, не имеющие отношения к делу.
Третий вывод особенно применим там, где средства обеспечения коммуникации далеки от совершенства, где существует неустранимая взаимная неопределенность относительно систем ценностей или возможных вариантов стратегий, и особенно если результат должен быть достигнут при помощи последовательности шагов или маневров. Он состоит в том, что существенно важная часть изучения игр со смешанными мотивами является эмпирической. Это означает не только то, что действия людей в играх с непротивоположными интересами, и особенно в играх, слишком сложных для решения путем применения чистого интеллекта, являются эмпирической проблемой. Это более сильное утверждение, и оно заключается в следующем: чисто аналитическими средствами, т.е. на основе априорных суждений невозможно вывести принципы, пригодные для успешной игры, т.е. стратегические принципы или суждения нормативной теории.

Для иллюстрации рассмотрим вопрос о том, могут ли два человека, глядя на одно и то же чернильное пятно, увидеть в нем одну и ту же фигуру или намек, если каждый старается (и знает, что другой тоже старается) сойтись на одной и той же фигуре или подсказке? Ответ на этот вопрос может быть найден лишь с помощью эксперимента. Но если они смогут это, то это значит, что они смогли нечто такое, что не принимает во внимание никакая чисто формальная теория игр. Они могут добиться большего успеха, чем тот, что могла бы предсказать чисто дедуктивная теория игр. И, если они могут добиться большего, —т.е. возвысить над ограничениями чисто формальной теории игр — то даже нормативная, прескриптивная, стратегическая теория не может основываться на чисто формальном анализе. На предположении, что существуют некоторые интеллектуальные процессы вроде «улавливания намека», к которым рациональные игроки не способны, невозможно построить ни описательную, ни прескриптивную теорию; могут ли рациональные игроки, совместно или порознь, добиться большего успеха, чем предсказывает формальная теория игр, и должны ли они поэтому игнорировать стратегические принципы, вытекающие из этой теории, — вопрос чисто эмпирический.
Здесь снова следует подчеркнуть, что причина, по которой соображения такого рода не возникают в игре с нулевой суммой, состоит в том, что любое такое социальное взаимодействие не может служить преимуществом одновременно для обоих игроков и что по крайней мере один из рациональных игроков будет иметь и мотив, и возможность разрушить всякую социальную коммуникацию. Но в игре с ненулевой суммой, которая предполагает некую начальную неопределенность того, какие из возможных исходов являются действительно целесообразными, рациональный игрок не может исключить себя из социального процесса в целях самообороны. Он не может «выключить слуховой аппарат», чтобы избежать ограничений, вызванных тем, что он услышит, если полное радиомолчание делает невозможным эффективное сотрудничество. Он также не может рациональным способом избежать открытия доставленного письма, так как другая сторона предположит, что он его откроет и будет действовать соответствующим образом.