Стратегия конфликта

Но все усилия такого рода могут потерпеть неудачу из-за нежелания противника участвовать в любых подготовительных шагах. Противник не только может отказаться продемонстрировать готовность к соглашению, но и весьма вероятно, что тактический интерес одной из сторон в потенциальной войне состоит в том, чтобы война не была ограниченной и чтобы, если война все же случится, повышалась вероятность взаимного уничтожения. Почему? Из-за стратегии угроз, блефа и устрашения. Готовность начать войну или предпринимать шаги, которые ведут к войне, будь то агрессия или возмездие, могут зависеть от уверенности национальных лидеров в том, что войну можно удержать в определенных пределах. Более конкретно: готовность Америки к ответным мерам против локальной атомной агрессии зависит — и русским об этом известно — от того, насколько вероятным мы считаем то, что это возмездие останется ограниченным. То есть она зависит от того, насколько, по нашему мнению, вероятно, что мы и русские — а обе наши страны отчаянно нуждаются в определении пределов, в которых каждый из нас готов на проигрыш войны, без риска их расширения, — найдем такие пределы и придем к взаимно очевидному признанию их необходимости. Таким образом, если отказ русских от участия в какой-либо деятельности, которая может сделать ограниченную войну возможной, уменьшает нашу решимость действовать, они могут рискнуть отказаться от установления таких пределов в расчете на снижение угрозы американских действий. В нашем примере один из парашютистов может знать, что другой будет вести самолет небрежно если будет уверен, что в случае аварии они смогут встретиться на земле и спастись; поэтому если первый воздержится от обсуждения возможных чрезвычайных обстоятельств, то второй будет вести самолет аккуратно, опасаясь того, что они не смогут найти друг друга на местности, лежащей внизу.
Вне зависимости от того, по каким причинам невозможно предварительное обсуждение, — по этим соображениям или из-за обычных препятствий для серьезных переговоров — идея, возникшая в связи с одной из наших игр, все же представляется полезной. Она состоит в том, что переговоры или коммуникация с целью согласования ожиданий не обязательно должны идти в обе стороны: «односторонние» переговоры могут обеспечить согласование, спасительное для обеих сторон. Более того, даже не расположенная к переговорам сторона вовсе не обязательно сможет «отключить» себя от получения сообщений. Вспомним человека, предложившего в одной из предыдущих игр букву R. Если партнер услышал это предложение — а он очевидным образом его услышал — то буква R остается единственным существующим предложением, и, не будучи оспоренным, оно может осуществить координацию при отсутствии контрпредложения почти как если бы было принято явно. (Даже отказ другой стороны от принятия такого предложения не может лишить его претензии на исключительность, но всего лишь доказывает осведомленность этой стороны о нем, пока не возникло конкурирующего предложения, которое придало бы ситуации неоднозначность.) Если один из парашютистов как раз перед тем, как самолет сломался, когда ни один из них и не думал о прыжке, сказал лениво: «Если бы я должен был с кем - нибудь встретиться там, внизу, я бы пошел к самой высокой точке, что есть в поле зрения», другой, возможно, вспомнил бы об этом и, зная, что первый будет уверен в том, что он запомнил эту фразу, пошел бы именно туда, даже если на кончике языка у него вертелась бы: «Фу, глупость», или: «Ох, нет, от подъема же ноги заболят». Когда обе стороны отчаянно нуждаются в некоем сигнале и когда об этом известно обеим, то в отсутствие других сигналов даже самый малый и «несправедливый» из них может быть взаимно признан. Как только наступают непредвиденные обстоятельства, те самые интересы, что первоначально столь расходились в игре угроз и устрашений, в существенной степени совпадают из-за отчаянной нужды в фокальной точке соглашения.

Этот пример придуман просто в качестве аналогии для других действий, в которых создание риска полномасштабной войны может быть не столь легко распознаваемо в качестве неотъемлемой части происходящих событий. Если брать более близкую к нам во времени ситуацию, представьте себе колонну бронетехники, посланную в Берлин после того, как наземный доступ туда оказался запрещен, или представьте, что, как только транспортные затруднения вокруг Берлина стали нетерпимыми, туда были посланы войска для расчистки коридора; или представьте себе, что были предприняты некоторые действия, которые, намеренно или нет, создали вероятность восстания в Восточной Германии. Как нам проанализировать природу давления на русских? Полагаю, что это вопрос в большой степени состоит в том, что они столкнулись с опасностью войны, которой не желает ни одна сторона, но которую обе эти стороны могут оказаться не в состоянии предотвратить. Смыслом прямого действия, даже в малом масштабе, может стать преднамеренное создание риска, общего и для нас, и для русских, и предоставлении им выбора: устранить опасность действиями или отступлением, которое и является нашей целью.
Разумеется, это не единственное истолкование подобной акции. Возможно, что мы могли бы одержать военную победу, если бы масштаб сражения оставался небольшим, и что для расширения конфликта русским потребовался бы резкий скачок, от которого их мог бы удержать страх спровоцировать резкий ответ. В этом случае первоначальная ограниченная война содержит «сдерживающую» угрозу против ее расширения. Даже если это так, в этом случае важная причина эффективности угрозы даже такой малой войны заключается в том, что подобная война обещает малый, но заметный прирост вероятности огромной войны, вероятности достаточно низкой, чтобы русские поверили в то, что Запад может убедить себя в том, чтобы создать ее, и достаточно высокой, чтобы сделать эту вероятность невыгодной для них.
Стоит отметить, что это истолкование предполагает, что угроза ограниченной войны может быть весьма действенной, даже если надежд на нашу победу в этой войне немного. В наших терминах ограниченная война — это не только локальные военные действия; в ней присутствуют элементы «удара возмездия» по Советскому Союзу, но это не крохотная частица возмездия, а малая вероятность массированной войны.

Эта работа приводит нас к определению конфронтации и понятия «на грани войны». Такое представление о грани войны не подразумевает острый край утеса, на котором можно уверенно стоять, глядя вниз, и решать, бросаться вперед или нет. Грань войны — искривленный склон, на котором можно стоять с некоторым риском скольжения, причем, по мере того, как мы приближаемся к краю пропасти крутизна склона растет и увеличивается опасность от малейшего движения соскользнуть. Но и крутизна склона, и опасность соскользнуть очень неравномерны: ни стоящий на нем человек, ни зрители не могут быть уверены, насколько велик риск и насколько он увеличится, если сделать еще несколько шагов вниз. При балансировании на грани войны, запугивание врага, крепко привязанного к угрожающей стороне, состоит не в том, чтобы подтянуть его так близко к обрыву, что если один из них решит прыгнуть, он сможет это сделать прежде, чем кто-либо сможет остановить его. Балансирование на грани войны подразумевает попадание на такой склон, на котором можно упасть, несмотря на все усилия спастись, и утянуть за собой противника.
Таким образом, балансирование на грани войны есть преднамеренное создание распознаваемого риска войны — риска, не полностью подконтрольного. Это тактика состоит в том, чтобы намеренно позволить ситуации некоторым образом выйти из - под контроля только потому, что это может быть невыносимо для другой стороны, и тем самым заставить другую сторону пойти на компромисс. Это означает тревожить и запугивать противника, подвергая его взаимно разделяемому риску, или сдерживать его, демонстрируя, что любой его враждебный ход может настолько вывести нас из равновесия, что мы соскользнем за грань, хотим мы того или нет, и он последует за нами.

Идея, что нам следует, «оставлять врага гадать» о наших ответных действиях, и в особенности о том, последует ли ответ вообще, нуждается в следующей интерпретации. Порой утверждают, что нам не обязательно угрожать врагу предопределенностью возмездия или непременным сопротивлением, но лишь пугать его возможностью ответного удара. Эта мысль может быть неверно понята, если она означает поставить русских перед лицом возможного ответа, который оставляет за нами решение о его применении или неприменении. Русские могут предположить, что после их действий мы предпочтем не наносить ответного удара, особенно если они будут осуществлять агрессию небольшими шагами. Если мы не желаем поставить дело так, что будем должны нанести ответный удар, и даже не желаем говорить о том, что мы это с определенностью сделаем, мы этим подтвердим их мнение по поводу того, что мы предпочтем, если оставим себе запасной выход. Поэтому если мы боимся, что абсолютное обязательство применить угрозу может ничего не дать, и что оно обязывает нас предпринять действия, которые мы не хотели бы быть обязанными предпринимать, то вряд ли мы улучшим свою ситуацию, пытаясь убедить врага в том, что все равно сможем как-нибудь решить реализовать угрозу.
Но ситуация выглядит иначе, если мы оказались в таком положении, что русским ясна наша настолько высокая степень вовлеченности в события, что, хотя вероятно у нас есть выход, его может и не быть. Сказать, что мы нанесем или не нанесем ответный удар за вторжение в нейтральную страну в зависимости от обстоятельств момента и что мы не позволим врагу ни принять за нас решение, ни узнать, чего ему ожидать, — такое решение может показаться противнику блефом. Но наша вовлеченность в ситуацию с нейтральной страной (или по соседству), будь то ввод войск или другие обязательства, притом что мы сами не вполне уверены в том, следует ли уклоняться от столкновения в случае вторжения, может заставить врага по-настоящему запутаться в догадках.
Суммируя сказанное, может иметь смысл попытаться оставить врага в неведении, если только мы не пытаемся заставить его теряться в догадка о наших мотивах. Если исход частично определен событиями и процессами которые явным образом находятся вне нашего понимания и контроля, мы создаем для врага настоящий риск.

Если мы вдобавок признаем обычную человеческую ограниченность интеллектуальных и эмоциональных способностей у тех, кто принимает правительственные решения при руководстве опасными маневрами на грани войны, то становится ясным, что можно попасть в ситуацию, из которой страна, как представляется, способна успешно выпутаться, но при этом имеется весьма ощутимый риск того, что у нее это может не получиться, если она будет действовать в рамках тех ограничений, которые для себя установила.
Нельзя ожидать, что правительство привлечет внимание к его собственным неудачам в этом отношении и сообщит противнику, что неискусность его действий есть неотъемлемая часть стратегии. Есть также веские причины, связанные с общественным мнением, по которым нельзя указать врагу на то, что ты хоть в малейшей степени способен совершить катастрофически ошибки в оценках и склонен к ложным тревогам или не совсем понимаешь, как выпутаться из рискованной ситуации. Понятно также, что правительство, ведущее ограниченную войну, не станет заявлять, что оно вовлечено в эти военные действия из-за вероятной опасности тотальной войны, которую они влекут за собой. Дело в том, что все это само собой разумеется.
Но базовая идея угрозы, оставляющей место случайности, важна, даже если сами мы ее сознательно не используем, даже неявным образом. Во-первых, она может быть использована против нас. Во-вторых, мы можем составить ошибочное суждение об используемых нами тактических приемах, если мы не признаем наличия компонента риска тотальной войны, который может составлять значимую часть нашего влияния на врага, даже если мы не понимаем этого. Если, к примеру, в этом состоит важная часть той роли, которую играют силы ограниченной войны в Европе, то наш анализ этой роли может оказаться в значительной мере ошибочным, если мы не осознаем этого. Расхожая идея о том, что «растяжка» либо сработает, либо не сработает и что русские ожидают, что она либо сработает, либо не сработает, есть ошибка, состоящая в ограничении рассмотрения двумя простыми крайними случаями там, где существует более сложный диапазон вероятностей.

Другое измерение игры, которое представляется доступным для анализу, состоит в значении пошаговости, которая связана с ходами и системами ценностей. Возьмем, к примеру, игру с двигающимися по доске фишками или с войсками, передвигающимися по некой местности. Если игроки делают ходы по очереди и каждый ставит по одной фишке за ход, игра идет медленно и с малыми приращениями. Ситуация на доске может изменить характер в ходе игры, но лишь посредством последовательности малых приращений, которые поддаются наблюдению, оценке, и к которым можно приспособиться; при этом имеется достаточно много времени для того чтобы заметить ошибки отдельных игроков или общие ошибки, ведущие для обоих к уничтожению ценности, адаптироваться к ним и избегать их в последующей игре. Если между игроками есть коммуникация, то есть время для устных переговоров и для того, чтобы избежать ходов, которые подразумевают взаимное разрушение. Но предположим, что вместо этого можно передвигать несколько фишек одновременно, в любом направлении и на любое расстояние, и что теперь правила делают исход любого враждебного столкновения крайне разрушительным для обеих сторон. Теперь игра не в такой степени определяется малыми приращениями, и события могут произойти внезапно. У сторон появляется искушение совершить внезапное нападение. Хотя каждый может видеть, какова ситуация на конкретный момент, он не может предсказать ее более чем на один или два шага вперед. Представляется, что в этом случае уменьшаются шансы разработать modus vivendi, традицию доверия или сочетание доминирующей и подчиненной роли игроков, так как темп игры обостряет ее до того, как накапливается достаточно опыта или достигается понимание. Но облегчает ли успешное сотрудничество более медленный, постепенный характер игры, или он лишь поощряет более рискованную манеру игры? Или это зависит от человеческих качеств игроков и от того, какие подсказки и намеки заложены в самой игре? Является ли критическим фактором постепенный, пошаговый характер игровых ходов, или систем ценностей игроков (т.е. системы подсчета выигрышей)? И можно ли сделать эти два фактора взаимно соизмеримыми так, чтобы пошаговый характер изменений может быть введен в одно из игры измерений, чтобы восполнить его отсутствие в другом? Уместность этих вопросов засвидетельствована дискуссией о роли ядерного оружия в ограниченной войне, о значимости соблазна внезапного нападения в ситуации, зависящей от взаимного сдерживания, и о различных предложениях снизить темп современной войны и изолировать ее географически. О том же самом свидетельствуют разногласия на предмет того, может ли существовать такая вещь, как ограниченная война в Западной Европе. Пошаговый, постепенный характер ходов может более или менее поддаваться формальному анализу после того, как, экспериментально или посредством наблюдения установлены необходимые эмпирические исходные данный.
Эти вопросы затрагивают игры с двумя участниками, за исключением вероятной роли посредника. Сходные игры могут разыгрываться тремя и более игроками, играющими каждый за себя, и автор догадывается, что при большем числе игроков (по крайней мере у самых «успешных» из них) многие из эмпирических результатов проявились бы более рельефно. В более общем виде тип координации, встречающийся при формировании толп и коалиций, может и сам по себе поддаваться экспериментальному изучению. В противоположность более сухим, симметричным схемам, которые в теории игр иногда использовались для изучения формирования коалиций, может оказаться более интересным для изучения кристаллизации групп намеренно ввести некоторую асимметрию, прецеденты, порядок ходов, несовершенную структуру коммуникаций и различные коннотативные детали. Разумеется, влияние разного рода асимметричных и иных несовершенных коммуникативных систем на в формировании коалиций, часто поддается систематическому экспериментальному изучению.

Угроза массированного возмездия, если массированность понимать как неограниченное возмездие, стала на самом деле неправдоподобной с потерей надежды на то, что мастерски нанесенный полномасштабный удар может с успехом исключить ответное возмездие. Но если мы когда-нибудь будем рассматривать ограниченные или последовательно изменяющиеся ответные действия в качестве средств давления на русских, чтобы заставить их воздержаться от неприемлемых для нас действий, или будем рассматривать расширение локальной войны внутрь границ СССР способом, который выглядит как локальные военные действия, но на деле задуман как карательная мера для гражданского населения и угроза ее эскалации, то такой способ возмездия и его угроза становится более правдоподобным по мере уменьшения уязвимости стратегических сил обе -их сторон. Уязвимость стратегических сил в этом случае парадоксальным образом уменьшается, причем по той же причине, по которой все виды ограниченной войны могли бы сдерживаться в меньшей степени по мере того, как возможность тотального внезапного нападения становится все более недосягаемой. Риск, заключенный в менее чем массированном ударе возмездия, должен стать меньше, чем теперь, из-за того, что снижается опасение ответного полномасштабного удара. Уменьшится страх, что наш ограниченный ответный удар будет по ошибке принят за первый шаг, инициирующий тотальную войну; для того, чтобы русские приняли наш ограниченный ответный удар за первый шаг ко взаимному уничтожению они должны будут поверить, что мы в буквальном смысле слова готовы на самоубийство.
Это вовсе не означает, что ограниченный ответный удар, влекущий за собой риск, а то и гарантию встречного удара, не может привести к замедленному или скачкообразному тотальному разрушению путем нанесения более и более мощных ответных ударов или что он не будет столь уж ужасен только потому, что будет ограниченным. Проблема ограничения войны, состоящей во взаимных ответных ударах, может оказаться столь же сложной, как ограничение локальной войны, и даже сложнее. Этот довод, однако, не зависит от создания видимости безопасности и привлекательности обмена ограниченными карательными ударами по сравнению с ограниченной локальной войной, но такой обмен представляется достаточно безопасным и привлекательным по сравнению с тотальной войной, чтобы быть убедительной угрозой (не воспринимаемой как блеф) в тех случаях, когда мы можем оказаться вынуждены полагаться на угрозу возмездия.

Имеется трудность в обеспечении исполнения любого соглашения по сокращению значений R и В во взаимных интересах, поскольку значения R и В каждой из сторон могут быть ненаблюдаемы. Эти значения зависят — по крайней мере, в существенной степени — от критериев, которые будут управлять будущими решениями, а не только от наблюдаемых физико-механических свойств систем предупреждения. Они зависят от того, насколько долго сторона будет ждать, чтобы быть «уверенной» в решении, и от того, какие риски будут для нее приемлемы в критической ситуации. К тому же, несоблюдение такого соглашения если и ведет к чему-нибудь, то только к войне, поэтому если наша модель представляет полномасштабную войну, а не пограничные стычки или незначительное нарушение границы одной из сторон, вопрос о взаимных обвинениях и тяжбах об ущербе просто не стоит.
Ситуация, когда R=B=0, может поддаваться качественному наблюдению, означая физическое отсутствие любых систем. Но даже эта возможность не действует как система, обеспеченная принуждением к исполнению, если при R = 0 матрица неустойчива, т.е. когда h > 1. В этом случае некоторый «риск» в форме В необходим, чтобы надежно поместить значения RB интервал, где h (1—2!) < 1.
Также может оказаться сложным достичь соглашения, явным образом признающего А, так как признать, что А одной из сторон выше нуля, политически трудно.

Учитывая, что имеется некоторая опасность того, что коробка вызовет войну, даже если враг подчинится, но до того, как он соберется с силами принять наше предложение, наше преимущество состоит в том, чтобы сделать как можно боле неопределенным событие, состоящее во взрыве коробки в каждый конкретный день. При обычном устрашении — когда ничего не случается, если враг не предпримет действий, идущих вразрез с нашими требованиями — слишком большая угроза может быть избыточной, но не обрекающей себя на неэффективность. В нашем же случае — когда угроза начинает выполняться в установленном темпе с течением времени с того момента, когда только мы примем на себя это обязательство — слишком большая угроза может привести к собственной неэффективности. В этой ситуации маловероятная угроза не только является возможной заменой большой, но гарантированной угрозы, она является лучшей и необходимой альтернативой.
Приведем пример. Европейская страна, обзаведшаяся скромными ядерными силами ответного удара, велит русским убираться из Венгрии под угрозой огромного ущерба для СССР. Русские игнорируют угрозу, так как угрожающая страна не имеет способа убедительно показать, что она должна будет пойти на столь самоубийственный шаг. В альтернативном варианте эта страна угрожает посылать в СССР в день по одной ракете с ядерной боеголовкой и с механизмом случайного выбора, который взорвет ракету где-то над Россией, если она не будет сбита. Русские говорят, что не верят, что эта страна так поступит, но страна поступает именно так. Русские протестуют и угрожают, проходит день, и страна запускает вторую ракету. Возможно, одна из ракет прорвется и взорвется, возможно, что прорвутся и взорвутся несколько ракет, а может, и ни одной; в случае прорыва нескольких ракет они могут поразить города, населенную сельскую местность или пустынные области. Страна продолжает запуски ракет.
Что же делает эта страна? Главное ее действие, помимо нанесения ущерба и унижения России, заключается в том, что она навлекает огромный риск того, что и она, и Россия, и весь остальной мир в недалеком будущем вовлекутся во всеобщую войну — в войну, которой не хотят ни сама эта страна, ни Россия. По сути дела, эта страна говорит: «Если вы не уберетесь из Венгрии, мы можем развязать всеобщую войну». Но когда русские должны уйти из Венгрии? Чем быстрее они уйдут, тем скорее уменьшится или исчезнет опасность войны (по этой причине). Страна, применяющая давление, не говорит: «Уходите, или мы намеренно начнем войну». Решение остается не за ней, и оно не зависит от того, что она демонстрирует явную решимость совершить окончательный акт. Русские могут предполагать, что страна, о которой идет речь, сделает все, что в ее силах, для предотвращения тотальной войны. Но они также должны признать, что пока все эти штуки летают и взрываются то тут, то там, и в случае если русские дадут тот ответ, который они чувствуют себя обязанными дать, совершенно не очевидно, что эта страна и они сами будут знать, как предотвратить тотальную войну.

Обычно существует различие между угрозой, предназначенной для того, чтобы заставить противника сделать что-либо, и угрозой, предназначенной для того, чтобы удержать его от начала некоего действия. Различие состоит в выборе времени, в том, кто должен сделать первый ход, и в том, чья инициатива подвергается испытанию. Чтобы сдержать угрозой вражеское наступление, бывает достаточно при столкновении с врагом сжечь оставшиеся позади мосты. Чтобы угрозой заставить врага отступить, следует связать себя необходимостью наступать, а для этого можно поджечь траву за своей спиной, если ветер дует в сторону врага. Я могу блокировать ваш автомобиль на дороге, поставив свою машину на вашем пути: моя угроза пассивна, а решение о столкновении должны принимать вы. Однако, если вы видите, что я перегородил дорогу, и угрожаете столкновением, если я не уберусь с дороги, вы не имеете подобного преимущества: решение о столкновении по-прежнему принимаете вы, а я занимаюсь сдерживанием. Вы должны устроить дело так, что столкновение непременно должно произойти, если я не сдвинусь с места, а это намного более сложная задача.
Поэтому угроза, которая принудительно побуждает, а не сдерживает, часто принимает форму осуществления наказания до тех пор, пока действие не будет выполнено, а не в том случае, если оно будет не выполнено. Так происходит, потому что зачастую единственный способ физически связать себя обязательством предпринять действие состоит в том, чтобы приступить к нему. В качестве угрозы может иметь смысл инициировать постоянные страдания, даже если угрожающий разделяет эти страдания, особенно в том случае, если угрожающий может это сделать только необратимым образом, так что ослабить эту их общую боль может только послушание другого. Нет ничего хорошего в том, чтобы необратимо инициировать некое бедствие, если оно коснется и тебя тоже. Однако необратимое создание умеренного риска обоюдного бедствия, если уступчивости другой стороны можно достичь в течение некого периода времени, достаточно короткого, чтобы удержать накапливающийся риск в разумных пределах, может быть средством уменьшения тяжести угрозы до того уровня, когда ее применение может оказаться целесообразным. Подвергать врага (и себя) одному проценту риска огромной катастрофы в течение каждой недели его неподчинения — это немного похоже на осуждение его (и себя) к еженедельному постоянному ущербу в размере, равном 1% ущерба от катастрофы. (Слова «немного» и «равном» здесь могут толковаться весьма гибко.)