Стратегия конфликта

Для иллюстрации рассмотрим вопрос о том, могут ли два человека, глядя на одно и то же чернильное пятно, увидеть в нем одну и ту же фигуру или намек, если каждый старается (и знает, что другой тоже старается) сойтись на одной и той же фигуре или подсказке? Ответ на этот вопрос может быть найден лишь с помощью эксперимента. Но если они смогут это, то это значит, что они смогли нечто такое, что не принимает во внимание никакая чисто формальная теория игр. Они могут добиться большего успеха, чем тот, что могла бы предсказать чисто дедуктивная теория игр. И, если они могут добиться большего, —т.е. возвысить над ограничениями чисто формальной теории игр — то даже нормативная, прескриптивная, стратегическая теория не может основываться на чисто формальном анализе. На предположении, что существуют некоторые интеллектуальные процессы вроде «улавливания намека», к которым рациональные игроки не способны, невозможно построить ни описательную, ни прескриптивную теорию; могут ли рациональные игроки, совместно или порознь, добиться большего успеха, чем предсказывает формальная теория игр, и должны ли они поэтому игнорировать стратегические принципы, вытекающие из этой теории, — вопрос чисто эмпирический.
Здесь снова следует подчеркнуть, что причина, по которой соображения такого рода не возникают в игре с нулевой суммой, состоит в том, что любое такое социальное взаимодействие не может служить преимуществом одновременно для обоих игроков и что по крайней мере один из рациональных игроков будет иметь и мотив, и возможность разрушить всякую социальную коммуникацию. Но в игре с ненулевой суммой, которая предполагает некую начальную неопределенность того, какие из возможных исходов являются действительно целесообразными, рациональный игрок не может исключить себя из социального процесса в целях самообороны. Он не может «выключить слуховой аппарат», чтобы избежать ограничений, вызванных тем, что он услышит, если полное радиомолчание делает невозможным эффективное сотрудничество. Он также не может рациональным способом избежать открытия доставленного письма, так как другая сторона предположит, что он его откроет и будет действовать соответствующим образом.

Но означает ли это, что рациональные и принимающие решения игроки не смогут продемонстрировать этот наш феномен? Как можно предвидеть реакции игрока на изменения его внешней среды или на новую информацию путем принятия решения о том, что теперь он будет делать нечто «с несколько большей вероятностью», чем прежде? Рациональный человек может нервничать, и в этом случае наша теория отражает скорее физиологию, чем интеллектуальную деятельность. Но можем ли мы представить себе рационального игрока, бросившего очередной взгляд на грабителя и после этого изменяющего настройки колеса рулетки?9
Разумеется, индивидуальные и групповые решения могут различаться этом отношении. Можно рассмотреть коллективное решение путем голосования, когда разные люди имеют разные системы ценностей и, следовательно, разные пороги реакций на вероятность быть атакованными, так что число голосов «за» нападение будет функцией оцененной вероятности быть атакованным. Если голосование также в большой степени зависит от случайного фактора, вроде числа отсутствующих в день голосования, то вероятность того, что за нападение будет подано требуемое большинство голосов, становится возрастающей функцией, зависящей вероятности решения противника, которое, в свою очередь, есть функция вероятностей решения первого коллективного игрока о нападении. Таким образом, мы приходим к явлению, который мы хотели бы увидеть у «рациональных» игроков, если мы полагаем рациональным и коллективного игрока с расходящимися ценностями и системой голосования.
Однако существует способ адаптировать нашу модель даже к единичному рациональному игроку, принимающему решения. Этот способ может иметь очень большую степень общности применительно к проблемам партнерства и внезапного нападения. Он непосредственно касается существенной части актуальной проблемы военной внезапности, а именно — зависимости решений от несовершенной системы оповещения и возможности в процессе принятия решения ошибок первого и второго рода.

Хорошая идентификационная игра была раскрыта в пригороде Нью-Йорка несколько лет назад. Некоторые водители имели при себе удостоверения личности, в которых полицейский мог прочесть, что они члены некоего клуба. Если задерживали водителя с членской карточкой, он просто показывал карточку полицейскому и платил взятку. Роль этих карточек состояла в том, чтобы идентифицировать водителя, который, если взятка была получена от него, будет хранить молчание. Это идентифицировало водителя как человека, которого можно принудить к исполнению обещания. Но карточка идентифицировала водителя только после того, как он задержан; если бы полиция могла идентифицировать владельца карточки, взглянув на него, то можно было сконцентрировать задержания на владельцах этих карточек, угрожая выписать штрафную квитанцию, если не будет взятки. Карта представляла собой условный способ идентификации, находящийся в распоряжении водителя. Подобная ситуация, уместная при обсуждении как обещаний, так и идентификации, описана Сазерлендом: «Большинство полицейских более или менее честны в своих делишках с ворами, просто потому что это выгодно. Они будут оказывать свои услуги даже после ареста, но не распространяют эту благосклонность на непрофессионалов, которых они заключают под стражу. Они понимают, что это безопасно и что высокое начальство об этом не узнает, как могло бы случиться, если бы покровительство распространялось на любителей».
Идентификация также существенна для такого важного экономического факта, который обычная экономическая теория производства и обмена склонна игнорировать. Речь идет об огромном потенциале разрушения, который является доступным и который имеет отношение к делу, т.к. может быть использован в качестве основания для угрозы вымогательства. Обычный физически здоровы выпускник средней школы с интеллектом чуть ниже среднего должен упорно трудиться, чтобы заработать более 3000 или 4000 долл. в год, но он, согласно черновым расчетам автора, может разрушить в сто раз больше, если направит на это свой ум. При наличии институциональной договоренности, при которой он великодушно воздерживается от разрушения в обмен на долю ценностей, которые он мог бы разрушить, парень явно нашел бы себя в качестве вымогателя, а не механика или клерка. К счастью вымогательство обычно зависит от самоидентификации и открытой коммуникации со стороны самого вымогателя. О важности самоидентификации свидетельствует значение, придаваемое доктрине, согласно которой обвиняемому должно быть позволено знать своего обвинителя и предоставлена возможность видеть его лицом к лицу. Это также отражено в норме о секретности свидетельских показаний перед большим жюри в случаях, когда идентифицируемый свидетель может быть запуган потенциальными обвиняемыми, и чтобы сохранить в тайне личность свидетелей преступления, пока преступник не будет арестован. (Стратегия в сфере права, обеспечения исполнения правовых норм и сдерживания преступности — широкое поле для применения теории игр.)

Заметьте, что сравнение «большего вреда» в этом случае относится не к тому, чей ущерб от угрозы Строки будет больше — Строки или Столбца, а к тому, понесет ли Строка от исполнения своей угрозы больший ущерб, чем понесет Столбец, если он, уже выдвинул свою угрозу. Действительно, в условиях данной конкретной платежной матрицы, успешная угроза Строки есть та, которая при выполнении нанесет ей больший ущерб, чем Столбцу, в то время как потенциально неуспешная угроза Столбца нанесет ему при исполнении ущерб меньший, чем Строке.
Другое расширение понятия угрозы должно изменить наше предположение о рациональности. Предположим, что для игрока R имеется некая возможность Рг, а для игрока С некая возможность Рс того, что он совершит ошибку или сделает иррациональный ход, или что он будет действовать непредвиденным способом, потому что другой игрок неверно оценил выигрыши первого игрока10. Это приводит нас к игре, в которой возможные выгоды и потери игрока, вызванные обязательством угрозы, должны учитывать возможность того, что полностью обеспеченная безотзывным обязательством угроза не будет принята во внимание. Тогда если потенциальная потеря, которая возникает из необходимости выполнить угрозу, для одного игрока больше, чем для другого, то могут возникать симметричные обстоятельства (т.е. когда для обоих игроков равны и вероятности Р, и штрафы за неисполнение угрозы), в которых один игрок может найти выгодным угрожать другому, а этот другой — не угрожать, принимая во внимание возможность ошибки. (Могут потребоваться подобные же расчеты, если оба игрока имеют возможности угрожать и существует опасность одновременного принятия обязательств из-за того, что один из них не заметит принятие другим обязательств и поэтому не сможет вовремя остановиться, чтобы спасти обоих.)
Эта модификация понятия угрозы — точнее, постулата рациональности, который лежит в ее основе — некоторым образом направляет нас в сторону критерия «большего ущерба». Тем не менее в целом теория игр добавляет понимания стратегии торга, когда подчеркивает поразительную истину, состоящую в том, что угроза не зависит от того, пострадает ли угрожающий меньше, чем угрожаемая сторона в случае исполнения угрозы, чем когда преувеличивает ту возможную истину, которая содержится в первом интуитивном впечатлении. Угроза войны, ценовой войны или иска о возмещении ущерба, угроза «устроить сцену», большинство угроз организованного сообщества преследовать за преступления и проступки, а также понятия вымогательства и сдерживания в целом невозможно понять без отказа от критерия, основанного на сравнении полезностей. В ситуации угрозы, как между двумя игроками, безусловно, присутствует асимметрия, а это делает угрозу плодотворным объектом изучения. Но существенные асимметрии включают асимметрии в коммуникационной системы, в принуждении к исполнению угроз и обещаний, в скорости принятия обязательства, в рациональности ожидаемой реакции и, наконец, для некоторых случаев в критерии сравнительного ущерба.

Когда мы говорим о сдерживании, ядерном шантаже, балансе страха или о политике «открытого неба» для уменьшения опасности внезапного нападения, когда мы характеризуем американские войска в Европе как своего рода мину-растяжку или как зеркальное окно витрины (разбить которое означает привлечь ненужное внимание), или предполагаем, что, угрожая врагу, следует оставить ему выход, позволяющий сохранить лицо, когда мы обращаем внимание на бесполезность угрозы, которая так огромна, что угрожающий явно уклонился бы от приведения ее в исполнение, или когда замечаем, что водителям такси чаще уступают дорогу, так как все знают об их безразличии ко вмятинам и царапинам, всякий раз мы очевидным образом погружаемся в теорию игр. И все же формальная теория игр не слишком помогает прояснению этих идей. Автор полагает, что теория игр с ненулевой суммой, задающая слишком абстрактный уровень анализа, могла упустить наиболее многообещающую область. Абстрагируясь от систем коммуникации и принуждения к исполнению обязательств и рассматривая симметрию между игроками как общий, а не особый случай, теория игр, как представляется, «проскочила» самый тот уровень, на котором возможны наиболее плодотворные исследования, и своими определениями исключила из рассмотрения, вероятно, некоторые существенные составляющие типичных игр с ненулевой суммой. Занимаясь преимущественно решением такой игры с ненулевой суммой, теория игр не воздала должного некоторым типичным игровым ситуациям или моделям игр, а также маневрам, присущим стратегическим играм с ненулевой суммой.
Какая «модель», к примеру, выражает суть полемики вокруг массированного возмездия? Какие условия необходимы для действенной угрозы? Что в теории игр соответствует ситуации, выражаемой пословицей «поймать медведя за хвост», и как определить матрицу выигрышей, систему коммуникации и принуждения, воплощенные в ней? С помощью какой тактики пешеходы запугивают водителей автомобилей, а малые страны запугивают большие, и как сформулировать эту тактику в теоретико-игровых терминах? Какова структура информации, или коммуникации, или комплекс стимулов, которые делают собак, идиотов, малых детей, фанатиков и мучеников невосприимчивыми к угрозам?

Таким образом, математические решения есть разновидность рода влияний, которые мощно фокусируют ожидания. Но они работают через тот же самый психический механизм, через ту силу внушения, которая способна свести ожидания в одну точку, как и другие разновидности. Если потерявшиеся в универмаге муж и жена радостно направляются к столу находок, ведомые неявной и комической обоюдной оценкой этого места как «очевидного » для встречи, то в той же самой ситуации два математика, притом, что обоим известно, что они оба математики, станут искать геометрически уникальную точку, а не ту, что продиктована игрой слов.
Здесь суть дела не зависит от того, соответствует ли «правилам» теории игр предположение, что рациональный игрок знаком с математикой настолько, насколько это может потребоваться. Здесь мы имеем дело с совместными оценками игроков, с их предубеждениями, навязчивыми мыслями и способностью воспринимать предложения, а не с ресурсами, которые они при необходимости могут привлечь. Если феномен «рационального соглашения» является чисто психическим, т.е. состоит в схождении ожиданий, то нет оснований предполагать, что математическая теория игр столь уж необходима для процесса достижения договоренностей, и, следовательно, нет оснований предполагать, что математика есть главный источник вдохновения для процесса схождения ожиданий. (Ниже эта тема исследуется в приложении В.)
Можно соглашаться или не соглашаться с гипотезами о том, как формируются ожидания переговорщика — до начала переговоров, или в их процессе, или иными способами. Но ясно, что исход процесса торга должен описываться немедленно, впрямую и в самых эмпирических терминах некоего феномена устойчиво сходящихся ожиданий. Соглашается ли некто на сделку явно, или неявно, или принимает ее по умолчанию — он понимает что к чему, полагая, что лучшего достичь невозможно, и, осознавая, что другая сторона должна разделить это чувство. Таким образом, сам факт исхода переговоров, который есть не что иное, как скоординированный выбор, должен быть аналитически охарактеризован понятием сходимости ожиданий.

У каждого игрока формируются ожидания относительно того, как будет играть другой, и эти ожидания определяют результат. Каждый игрок знает, что их ожидания являются в значительной степени обоюдными. Игроки должны вместе найти итог и взаимно согласиться с ним или с методом игры, который делает итог окончательным. Они должны вместе найти «правила игры» либо вместе терпеть последствия.
Хорошим примером подобной проблемы коммуникации намерений является пример четкого и убедительного изложения планируемой модели возмездия за отдельные действия, которые некто предлагает признать «выходящими за пределы дозволенного». Без полной коммуникации способность сообщить такой замысел будет зависеть не только от контекстуальных данных, пригодных для установления границ и пределов, но и от способности другого игрока распознать формулу (гештальт) возмездия, увидев его пример. Исторический или моральный прецедент, юридическая или моральная казуистика, математика и эстетика и другие знакомые аналогии этого поприща могут составить целое меню, из которого следует выбрать распознаваемую модель возмездия, а также ее интерпретацию в чужих шаблонах. Даже в условиях полной вербальной коммуникации ситуация может лишь немногим отличаться от описанной: модели действий могут говорить громче слов.
Таким образом, влияние, которое суггестивные детали игры могут оказывать на ее результат, а также зависимость игроков от ключей и сигналов, которые предоставляет им игра, пригодны не только для изучения рекомендуемого поведения игроков в игре с ненулевой суммой. Здесь не утверждается, что игроки лишь реагируют на нематематические свойства игры. Мы говорим здесь о том, что она должна принимать их в расчет и что это, следовательно, нормативная теория, т.е. теория стратегии игр, должна признать, что рациональные игроки могут совместно злоупотребить этими свойствами. И даже когда один игрок понимает, что конфигурация этих деталей работает против него, он также должен рациональным образом осознать, что выхода нет, т.е., что другой игрок рационально полагает, что первый подчинится дисциплине намеков, излучаемых конкретными деталями игры, и потому второй игрок предпримет действия, предполагающие сотрудничество первого под страхом общего ущерба.

И здесь становится особенно ясно, что интеллектуальные процессы выбора стратегии в случае чистого конфликта совершенно отличны от выбора стратегии координации. По крайней мере это верно в случае принятия «минимаксного» решения, при необходимости использующего смешанные, т.е. рандомизированные, стратегии, в игре с нулевой суммой. В игре чистой координации цель игрока в том, чтобы вступить в контакт с другим игроком через некий воображаемый процесс самоанализа, поиска общих ключей; в стратегии минимакса игры с нулевой суммой общая цель состоит в том, чтобы избежать любой встречи умов, даже ненамеренной.
Для иллюстрации представьте, что я должен назвать одну карту из колоды в 52 листа, а вы должны угадать, какую карту я назову. Традиционная теория игр подсказывает, какую карту я должен назвать, если не хочу, чтобы вы ее угадали: я могу выбрать карту наугад и брошу вам вызов: будет ли ваш шанс угадать больше случайного? Но если в этой игре я хочу, чтобы вы угадали карту верно, и если вы знаете, что я выберу ту, которая поможет вам догадаться, то лишь устройство случайного выбора сможет сделать невыполнимым наше с вами молчаливое сотрудничество. Холмс может удалить присвоенные станциям метки, бросая монету для принятия решения о том, где выйти из поезда, а шанс Мориарти угадать эту станцию равен одной второй. Но в версии игры общего интереса они могут некоторым образом использовать метки станций, чтобы шанс был больше случайного, а как их использовать — больше зависит от воображения, чем от логики, больше от поэзии и юмора, чем от математики. Примечательно, что традиционная теория игр не назначает «ценности» этой игры: то, насколько хорошо люди могут прийти к согласию указанным способом, хоть и поддается систематическому анализу, но не может быть обнаружено путем априорного рассуждения. Эта область теории игр по своей природе зависит от эмпирических соображений.
Следует особо отметить, что утверждение о влиянии «меток» (т.е. символических и коннотативных деталей игры) и зависимость теории от эмпирических свидетельств не включает вопроса о том, является игра прогнозирующей или нормативной, т.е. является она формализацией реального процесса выбора альтернатив или анализом стратегий правильного выбора. Здесь утверждается не то, что на людей воздействуют символические детали, а то, что это должно происходить в целях корректной игры. Нормативная теория должна производить стратегии, которые по меньшей мере настолько же хороши, как и то, что люди могут делать без их участия. Более того, они не должны отрицать или вычеркивать деталей игры, которые, очевидно приносят пользу двум или более игрокам, а игроки в свою очередь, не должны вычеркивать или игнорировать их в своих взаимных интересах. Две пары, всеми правдами и неправдами борющиеся за место в центре танцевальной площадки, или две армии, хитростью борющиеся за линию перемирия, могут взаимно пострадать от процесса решения, ограниченного абстрактными свойствами ситуации.

Эксперимент О. К. Мура и М. И. Берковица обеспечивает замечательную комбинацию этих двух примеров, в которой четко видны оба крайних случая1. Он заключается в игре с нулевой суммой между двумя командами, в каждой из которых по три человека. Интересы трехчленов команды тождественны, но из - за характерной особенности игры они не могут вести себя как одно целое. Эта особенность заключается в том, что все трое разделены и могут связываться только по телефону. При этом все шесть телефонов связаны в одну линию так, что каждый может слышать членов и другой команды, и своей собственной. Никаких предварительных договоренностей о словесных кодах не дозволяется. Игра между командами — игра чистого конфликта, а внутри команды идет игра чистой координации.
Если задача этой игры состоит в подавлении другой ко -манды, и если три игрока просто пробуют скоординировать выигрышную стратегию в комбинаторной или азартной игре, преодолевая трудности координации, то мы имеем игру чистого согласования с тремя игроками. Различные «игры» этого вида изучались и формально, и экспериментально: фактически здесь теория игр с ненулевой суммой в значительной степени накладывается на теорию организации, или теорию коммуникации.
Эксперименты, описанные в главе 3, показали, что согласованный выбор возможен даже при полном отсутствии коммуникации. Они также показали, что существуют ситуации молчаливого торга, в которых конфликт интересов в выборе действия может быть преодолен настоятельной потребностью в координации некоторых действий. В таких ситуациях предельный случай чистой координации представляет в изолированном виде существенную особенность соответствующей игры с ненулевой суммой.
Поэтому в согласованном решении проблемы, зависящем от коммуникационных навыков и восприятия намерений или планов, мы имеем дело с феноменом, который выявляет существенный аспект игры с ненулевой суммой и во многом соотносится с общим случаем игры с ненулевой суммой так же, как и игра с нулевой суммой, а именно, является «предельным случаем». Один предельный случай — смешанная игра конфликта и сотрудничества, где устранены все возможности сотрудничества, другой — смешанная игра конфликта и сотрудничества, где устранен конфликт. В одном случае вознаграждается секретность, в другом — открытость.

В сфере стратегии чистого конфликта — игр с нулевой суммой — теория игр дала существенное понимание и соответствующие рекомендации. Но традиционная теория игр не добавляет сопоставимого понимания или рекомендаций в отношении стратегии действий в ситуациях, где конфликт сочетается со взаимной зависимостью, т.е. игр с ненулевой суммой. Такого рода игры встречаются в условиях войны и угрозы войной, забастовок, переговоров, преступных угроз, классовой и расовой войн, ценовых войн и шантажа, бюрократических интриг и дорожных пробок, осуществления принуждения в отношении собственных детей. Содержащийся в этих «играх» элемент конфликта представляет значительный интерес, однако взаимная зависимость, являясь частью их логической структуры, требует той или иной степени сотрудничества и взаимного приспособления — если не открытого, то неявного — пусть и во избежание общей катастрофы. В этих играх секретность может играть стратегическую роль, но в них же существует значительная потребность в передаче сигналов о намерениях и сближении умов. Наконец, в этих играх то, что один игрок может сделать, чтобы предотвратить общий ущерб, оказывает влияние на то, что другой игрок сделает для предупреждения [этого ущерба], так что обладание инициативой, знанием или свободой выбора не всегда является преимуществом.
Традиционная теория игр по большей части применяла к играм со взаимной зависимостью (играм с ненулевой суммой) методы и концепции, снискавшие успех в изучении стратегии чистого конфликта. Настоящая и следующая главы преследуют попытку расширить сферу теории игр, рассматривая игру с нулевой суммой скорее как предельный случай, чем как отправную точку. Предлагаемое расширение теории движется главным образом по двум направлениям. Одно состоит в том, чтобы идентифицировать элементы восприятия и суггестии в формировании взаимно согласованных ожиданий. Другое (см. следующую главу) идентифицирует некоторые из базовых «шагов», которые имеют место в реальных стратегических играх, и структурные элементы, от которых зависят эти шаги, включая такие понятия, как «угроза», «обеспечение санкцией» [enforcement] и способность поддерживать или уничтожать коммуникацию.