Стратегия конфликта

Понятие «координации», разработанное здесь для случая молчаливого торга, прямо приложимо к открытому торгу. Нет никакой очевидной потребности в интуитивном взаимопонимании, если можно использовать речь, и ситуативные ключи, координировавшие мысли и влиявшие на результат молчаливого торга, превращаются в несущественные детали.
И все же существуют многочисленные доказательства того, что проблема координации имеет большое значение и в открытом торге. К примеру, в торгах, где присутствуют числовые величины, по-видимому, в математической простоте таится мощная притягательность. Иллюстрацией может служить тенденция выражать результаты в «круглых числах». Продавец, решающий задачу назначения «минимально приемлемой цены» за автомобиль и получающий 2507,63 долл., с облегчением отбрасывает 7,63 долл. Частота, с которой заключение соглашения ускоряется предложением «взять среднее» иллюстрирует тот же самый тезис, и различие в позициях, которые предлагается «усреднить, может быть весьма заметным. Еще более впечатляющей является замечательная частота, с которой долгие переговоры по сложным количественным формулам или долям ad hoc в каких-нибудь затратах и доходах в конечном счете сходятся на огрублено простых и равных долях — долях, пропорциональных некой общей величине (валовому национальному продукту, численности населения, дефициту платежного баланса и т.д.); в других случаях эти доли назначают в соответствии с результатами каких-нибудь прошлых переговоров, не имеющих никакого отношения к основной проблеме.

Зачастую прецедент, по-видимому, оказывает влияние, превышающее его логическое значение или юридическую силу. Урегулирование забастовки или внешней задолженности часто устанавливает «шаблон», которому практически «по умолчанию» следуют в последующих переговорах. Иногда, конечно, есть смысл в известной мере единообразия, а порой есть достаточное сходство в обстоятельствах, объясняющее сходство результатов, но чаще, по-видимому, не возникает особого желания упорно торговаться, если торг происходит на фоне некоего значительного и впечатляющего прецедента. Точно так же посредники зачастую демонстрируют способность ускорить достижение соглашения и определить его условия, и порой кажется, что их предложения принимаются не столько из-за присущей им справедливости или разумности, сколько из - за своего рода «смирения» обеих сторон. «Фактографические» доклады могут способствовать концентрации ожиданий в фокальной точке, заполняя вакуум неопределенности, который остается в противном случае по-видимому, влияние здесь оказывают не сами факты как таковые, а возникновение своего рода намека или эффекта внушения.
Точно так же существует сильное тяготение к status quo ante, точно так же, как и к «естественным» рубежам. Даже цифры, указывающие географическую широту, в последнее время показали свое «долгожительство» в качестве фокальных точек для соглашения. Разумеется, существуют причины, по которым удобно использовать реки как согласованный рубеж остановки продвижения войск или каких-нибудь старых границ, безотносительно к их статусу в текущий момент, но часто эти черты ландшафта представляются важными не столько из-за практической полезности, сколько из-за своей способности стимулировать процесс кристаллизации соглашения.
Эти соображения были бы тривиальными, если бы они подразумевали лишь то, что результаты переговоров выражаются в простых и качественных терминах или что делаются мелкие уступки для округления нескольких центов, или миль, или людей. Но часто это выглядит так, будто конечная фокальная точка соглашения отражает не просто реальное соотношение сил сторон торга, но и сама по себе предоставляет переговорную силу одной из сторон. Порой кажется, что циник мог бы предсказать результат, основываясь на «очевидности» некоторой фокальной точки соглашения, т.е. на некотором сильном намеке, которое содержится в самой ситуации, безотносительно к сути проблемы, доводам сторон или применяемому на переговорах давлению. «Очевидная» точка компромисса зачастую, как кажется, становится таковой так сказать по умолчанию, как если бы не имелось никакого разумного объяснения для иных компромиссов. Или же, если «естественный» исход торга считается отражающим относительный уровень мастерства сторон торга в качестве переговорщиков, наверное важно определить это мастерство той или иной стороны как способность задать условия таким образом, чтобы сделать явным и уникальным некий конкретный исход, который был бы благоприятным для соответствующей стороны. Этот исход должен выделяться не столько своей справедливостью или сбалансированностью по отношению к переговорной силе сторон, сколько быть просто «выделяющимся».
Этот вывод, казалось бы, сужает простор для переговорного мастерства, если результат уже определен конфигурацией проблемы и ее фокальной точкой. Но, возможно, он всего лишь сдвигает точку туда, где приложение мастерства дает результаты. «Очевидный» исход в огромной степени зависит от формулировки проблемы, от того, какие аналогии и прецеденты приходят на ум в связи с данной формулировкой этой проблемы, от имеющейся информации по спорному вопросу, на которую можно опереться. Когда комиссия начинает обсуждать распределение затрат, то она уже ограничена тем, идет ли речь в исходной формулировке об уплате «взносов» или налогов, готовит ли техническая комиссия данные по национальному доходу или по платежному балансу, приведут ли члены комиссии определенные прецеденты из своего опыта прошлых переговоров, и приведет ли включение двух разных вопросов в единую повестку дня к выделению и подчеркиванию тех или иных конкретных особенностей, которые являются общими для этих двух воп -росов. Большая часть переговорного мастерства проявляется еще до начала официальных переговоров.

Если сказанное справедливо — а по мнению автора зачастую это именно так — то наш анализ молчаливого торга может помочь понять действующие факторы; и, возможно, логика молчаливого торга даст возможность убедиться в корректности этого анализа. Основная проблема безмолвного торга состоит в координации, и, следовательно, мы должны задаться вопросом о том, что должно быть скоординированно в открытом торге. Решение может заключаться в том, что открытый торг для выработки конечного соглашения требует некоторой координации ожиданий сторон. Можно предположить следующее.
Большинство ситуаций торга заключает в себе некоторый диапазон возможных результатов, внутри которого стороны скорее пойдут на определенные уступки, чем вообще откажутся от достижения соглашения. В такой ситуации любой потенциальный исход таков, что по меньшей мере одна сторона (а вероятно, и обе) была бы готова отступить ради достижения соглашения, и очень часто другой стороне об этом известно. Таким образом, любой возможный исход обладает тем свойством, что каждая сторона могла бы улучшить, настаивая на своем. Но эта сторона не имеет оснований для проявления настойчивости, так как другая сторона знает или подозревает, что противник скорее уступит, чем уйдет, не достигнув соглашения. Стратегия каждой из сторон определяется в основном предположениями о том, где противник уступит и на чем будет настаивать. Получается, что каждая из сторон знает, что другая руководствуется соображении о поведении партнера. Окончательным исходом может стать точка, от которой, по предположению каждой из сторон, другая ни за что не отступит; и главной составляющей таких ожиданий являются предположения одной стороны относительно ожиданий другой стороны по поводу того, как поступит первая сторона, исходя из ожидания того, как поступит другая и т.д. Так или иначе в этой зыбкой и неопределенной ситуации, которая, казалось бы, никому не дает логической причины предполагать, что другой предполагает, что он сам предполагает что другой предполагает, решение находится. Эти бесконечные рефлексирующие ожидания так или иначе должны сойтись в одной точке, в которой, по предположению каждого из них, ни один из участников не предполагает, что другой предполагает отступить.

Это суждение кажется интуитивно осмысленным, по крайней мере, автору, но в любом случае тенденция к достижению договоренности в фокальных точках требует не -которого объяснения. Однако это суждение осталось бы туманным и даже несколько мистическим, если бы не более осязаемая и понятливая логика молчаливого торга. Последняя предоставляет не только аналогию, но и демонстрацию того, что исключительно психический феномен — неявная согласованность ожиданий — предоставляет реальную и, в некоторых ситуациях, чрезвычайно надежную возможность решения. Такая «координация» ожиданий аналогична «координации» поведения при обрыве коммуникации, и фактически оба эти явления подразумевают ни больше и ни меньше как интуитивно ощущаемые взаимные ожидания. Таким образом, результаты, поддающиеся экспериментальной проверке с помощью задач о молчаливом торге, так же, как и более логичная роль скоординированных ожиданий в этом случае, доказывают, что ожидания могут быть скоординированы и что некоторые из объективных черт ситуации могут оказывать определяющее влияние в случаях, когда координация ожиданий существенна. Нечто ощущается обеими сторонами даже в отсутствие коммуникаций между ними, и то же самое «нечто» может ощущаться, хотя и в меньшей степени, когда коммуникация возможна которая не делает разделение 50:50 менее симметричным, реку — менее уникальной, а порядок букв (А, В, С) менее естественным.
ЕСЛИ исходить только из логики молчаливого торга, то предположение о наличии того же вида психического тяготения в открытом торге было бы не более чем догадкой и, возможно, поспешной догадкой. Если делать вывод только на основании наблюдений необычайно убедительных результатов фактического торга, то мы можем приуменьшить силу случайных деталей. Но эти две группы доказательств столь очевидно подкрепляют друг друга, что аналогия между молчаливым и открытым торгом кажется убедительной.

Проиллюстрируем проблему примером достижения явной договоренности о разделе 100 долл.: пропорция 50:50 кажется очевидной, причем очевидность эта связана со многими причинами. Это может казаться «справедливым», это может представляться уравновешивающим переговорную силу сторон, или, как предполагается в этом разделе, такое деление может просто обладать способностью навязать обеим сторонам своею неизбежность, так что каждая сторона осознает, что они обе выделяют этот исход из всего множества других. Наш анализ молчаливого торга свидетельствует в пользу последнего объяснения. Доказательство состоит в том, что если двоим нужно поделить 100 долл., не общаясь между собой, они могут сойтись на делении 50:50. Вместо того чтобы полагаться на интуицию, мы можем указать на то, что в несколько ином контексте а именно, в контексте молчаливого торга, наш аргумент имеет объективно демонстрируемое объяснение.
Еще одна иллюстрация: в одной из наших задач способность двух командиров распознать стабилизирующую способность реки — или, скорее, их неспособность не заметить эту способность — доказывается очевидностью того, что если бы их выживание зависело от достижения соглашения о том, где установится фронт, притом общаться они не могли, они тем не менее смогли бы осознать и оценить качества реки как фокуса их неявного соглашения. Так аналогия с молчаливым торгом по крайней мере показывает, что идея о «координирующих ожиданиях» является скорее рациональной, нежели мистической.
Пожалуй, наше рассуждение можно продолжить. Даже в тех случаях, когда единственная характеристика результата торга есть его очевидная «справедливость» по стандартам, про которые известно, что их разделяют участники, можно утверждать, что моральная сила справедливости в огромной степени поддерживается способностью «справедливого» итога фокусировать внимание, заполняя вакуум неопределенности, который существовал бы в противном случае. Сходным образом в том случае, когда давление общественного мнения, как представляется, понуждает участников к очевидно «справедливому» или «разумному» решению, мы можем преувеличить роль такого «давления» или, по меньшей мере, неверно понять то, как оно воздействует на стороны, если только мы не учтем его способность координировать ожидания сторон. Иначе говоря, может быть, именно сила внушения или намека, срабатывающая через описанный в этой главе механизм, делает столь действенными общественное мнение, прецедент или этические стандарты. Опять-таки, в доказательство такого взгляда нам нужно лишь предположить, что стороны должны достигнуть окончательного соглашения в отсутствии связи, и представить общественное мнение или некий авторитетный этический стандарт, как фактор, обеспечивающий мощное внушение, аналогичное тем рекомендациям-намекам, что содержатся в примерах, приведенных выше. Близким аналогом такого намека является посредник из задачи 7. Наконец, если участников переговоров действительно ограничивает сила моральной ответственности или чувствительность к общественному мнению, а не «сигнал», который они получают можно обратиться к источникам формирования у публики именно такого мнения, и, по мнению автора, потребность в простом, качественном логическом обосновании часто является отражением механизма обсуждаемого в этой главе.

Но если верна эта общая линия рассуждений, то любой анализ открытого торга должен уделить внимание тому, что мы называем «коммуникацией», присущей переговорным ситуациям, т.е. сигналам, которые стороны переговоров прочитывают в скучных характеристиках ситуации. И это означает, что открытый торг и молчаливый торг — вовсе не обособленные понятия, а разные градации одного и того же явления, — от молчаливого торга через разновидности неполной, ошибочной или ограниченной коммуникации до полной, и все эти виды демонстрируют некоторую зависимость от потребности в координации ожиданий. Следовательно, все указывает на некоторую степень зависимости собственно участников торга от их общей неспособности оторвать взгляд от некоторых кон -кретных исходов.
Вышесказанное не означает, что результаты открытого торга обязательно тяготеют к тем, что появились бы, будь коммуникация между сторонами невозможна: фокальные точки могут оказаться иными, если разрешено общение посредством обмена сообщениями, за исключением некоторых искусственных случаев, приведенных в иллюстративных заданиях. Но то, что может служить главным принципом молчаливого торга, очевидно может быть по крайней мере одним из важных принципов анализа открытого торга. И поскольку многие из так называемых «эксплицитных» переговоров могут включать маневрирование, непрямую коммуникацию, многократную смену позиций или слова, произнесенные для того, чтобы их подслушали участники переговоров с разными интересами, то потребность в сближении ожиданий и роль сигналов, влияющих на координацию ожиданий, могут быть чрезвычайно сильны.
Возможно, множество видов социальной стабильности или формирование групп интересов отражает ту же зависимость от такого рода координирующих элементов, которые могут предоставить ландшафт и обстоятельства: стадный инстинкт на политических форумах, который часто подавляет малейший признак разнообразия и превращается в господство подавляющего большинства; получение народной поддержки тем, кто обладает конституционной легитимностью, во времена анархии или политического вакуума; легендарные способности старых гангстерских авторитетов наводить порядок в преступном мире просто потому, что повиновение зависит от ожиданий того, что другие будут подчиняться и участвовать в наказании неповиновения. Часто высказываемая идея об «объединяющем лозунге» в общественной деятельности, похоже, отражает то лее самое понятие. В экономике феномен ценового лидерства, различные виды неценовой конкуренции и даже, возможно, стабильность цен по-видимому поддаются анализу, который подчеркивает важность неявной коммуникации и ее зависимость от качественно определяемых и объективно однозначных сигналов, которые могут прочитываться в конкретной ситуации. «Стихийный» бунт может отражать аналогичные принципы: когда лидеров можно легко устранить, людям требуется некий сигнала для координации — сигнал, столь безошибочно понимаемый и столь властно указывающий на требуемое действие, что каждый может быть уверен в том, что другие прочтут тот же сигнал с достаточной уверенностью, чтобы действовать в соответствии с ним. Таким образом, они обеспечивают друг другу защищенность, которая сопутствует массовости действия. (Возможно даже, что такой сигнал может быть обеспечен извне и даже агентом, чья претензия на лидерство состоит в его способности подать сигнал к совместному действию.)

Какое полезное знание дает этот аналитический подход для решения практических проблем молчаливого или неявного торга, с которыми мы обычно имеем дело, в частности, проблемам стратегического маневра и ограниченной войны? Мы, разумеется, предполагаем, что возможно установить пределы войны — настоящей войны, войны между государствами и т.д., как бы ее ни называть, войны — без открытых переговоров. Но это не подразумевает никаких серьезных суждений относительно вероятности. Корейская война была ограниченной, а во Второй мировой войне не использовались отравляющие газы. В возможности ограниченной войны эти два факта убеждают больше, чем все предложения последующих дискуссий. Если этот анализ что-то и дает нам, то это никак не оценка вероятности успешного достижения неявного соглашения, а лучшее понимание того, как и где искать условия соглашения.
ЕСЛИ ИЗ вышесказанного могут быть сделаны существенные выводы, то они, вероятно, состоят в следующем: 1) молчаливые соглашения или соглашения, достигаемые с помощью частичных или ведущихся «вслепую» переговоров, требуют такой формулировки условий, отличия которой от альтернативных формулировок носили бы качественный характер, а не были лишь различиями в степени;
2) когда соглашение достигается через неполную коммуникацию, участники должны быть готовы к тому, что исход будет существенно определяться самой ситуацией, в частности, решение, которое будет дискриминационным по отношению к той или другой стороне или даже влечь за собой «ненужные» неудобства для обеих, может оказаться единственным решением, которое позволяет скоординировать им свои ожидания.
Во Второй мировой войне не использовались отравляющие газы. Соглашение об этом, хотя и имело предысторию, было преимущественно молчаливым. Интересно поразмышлять о том, могло ли быть достигнуто какое-либо альтернативное соглашение без формальной коммуникации (или даже с нею). Формулировка «ограниченное применение газов» порождает формальные вопросы: «ограниченное» — это сколько, где и в каких обстоятельствах? В отличие от этого формулировка «никакого применения газов» — проста и недвусмысленна. Применение боевых отравляющих веществ только против военнослужащих, только в целях защиты, доставка к цели только с помощью наземного транспортного средства или артиллерийского снаряда, применение отравляющих веществ только при условии предупреждения об их применении — число вариантов ограничений бесконечно, и некоторые из них даже имеют смысл, и многие из них, возможно, не изменили бы итогов войны. Но простота предложения «никакого применения газов» делает его почти единственным фокусом соглашения, в условиях, когда каждая сторона может только гадать о том, какие правила предложила бы другая сторона, но при этом неспособность «с первой попытки» достичь координации может привести к тому, что исчезнут какие бы то ни было шансы на установление каких бы то ни было ограничений вообще.

Хотя основная задача этой главы состояла в том, чтобы по -казать, что молчаливый торг может и должен быть объектом систематического анализа, нет никакой гарантии, что он будет успешен в любой частной ситуации или что в случае успеха он приведет одну из сторон к особо благоприятному результату по сравнению с альтернативами, которые открылись бы при полной коммуникации. Нет гарантии, что следующая война, если она случится, вовремя обнаружит взаимно соблюдаемые ограничения, которые смогут обеспечить защиту, если только ей не будут предшествовать открытые переговоры. Поэтому имеет смысл рассмотреть, какие шаги могут быть предприняты до начала процесса неявного торга чтобы повысить вероятность успешного исхода.
Поддержание каналов коммуникации открытыми представляется очевидной мерой. (По меньшей мере, это означает, что будет услышано предложение о капитуляции и ответ на него.) Техническая сторона этого принципа состояла бы в определении того, кто может отправлять и получать сообщения и по чьему приказу, с использованием каких технических средств и посредников, если таковые предусмотрены, и кто останется в строю для выполнения этих функций (и каким образом он будет их выполнять) если вышеупомянутые уполномоченные лица или технические средства будут уничтожены. В случае попытки вести ограниченную ядерную войну может иметь место лишь один краткий и напряженный момент, когда каждая сторона должна решить, что это: апогей ограниченной войны или начало полномасштабной войны; в такой ситуации двенадцатичасовая неразбериха по поводу того, как установить контакт с противником может резко уменьшить шансы стабилизировать действия в определенных рамках.
Следует задуматься над возможной пригодностью посредников или арбитров. Назначение влиятельных посредников обычно требует некоторого достигнутого ранее понимания или, по крайней мере, прецедента, традиции, либо знака, что такое назначение будет приветствоваться. Даже если исключить открытые приготовления к непредвиденным обстоятельствам, демонстрации каждой из сторон о понимания роли арбитров и посредников даже при минимальной практике их использования могли бы помочь подготовить инструмент, крайне ценный в самых ужасных обстоятельствах.

Если рассмотреть двух игроков, ведущих переговоры с целью уменьшения чувствительности их систем предупреждения в интересах взаимного сокращения В за счет меньших значений R, и предположить, что такое соглашение возможно, то не существует убедительного способа получить единственное решение без дальнейшего уточнения рамок торга. Если игра симметрична, я решение должно быть симметричным, т.е. если предмет переговоров состоит в общей для сторон паре значений R и В, то их результат должен состоять, как уже говорилось, в нулевом значении для переменных В, даже если 2? при этом тоже становится равным нулю, т.е. «никакой системы предупреждения». Если системы предупреждения должны быть идентичны, существует некоторое критическое значение разницы между базовыми вероятностями преднамеренного упреждающего нападения для двух человек (то есть между Аг и Ас), при превышении которого для достижения соглашения о ликвидации систем предупреждения потребовался бы побочный платеж.
Но в общем случае это становится широкой проблемой торга. Она даже шире, чем предлагается существующей формулировкой, так как игроки могут манипулировать не только значениями R и В, но и, разумеется, угрожать непосредственным нападением либо оперировать институциональными решениями, определяющими значения А.

Разумеется, логически вытекающий из этого принцип состоит в том, что первоначальная матрица выигрышей показывает значения выигрышей одного из игроков, уменьшенные по тому же образцу, что и значения, которые игрок намеренно уменьшает, применяя ведущий к победе стратегический ход: он просто выигрывает без необходимости делать в открытую такие шаги. (Этот момент в виде графика проиллюстрирован в конце предыдущих статей и характеризуется там как абстрактный пример принципа, состоящего в том, что в торга слабость может обернуться силой.) Вероятно, не существует ни одного принципа теории игр, столь же ярко характеризующего игру со смешанными мотивами, как принцип, согласно которому ухудшение некоторых или даже всех потенциальных исходов для конкретного игрока без улучшения какого-либо из них, может оказаться явно — и даже в значительное мере — выгодно для игрока, который, на первый взгляд, поставлен в столь неблагоприятное положение. Это объясняет, отчего достаточно серьезное и гарантированное наказание за выплату шантажисту может защитить потенциальную жертву, отчего сжигание оставшихся позади мостов перед лицом противника может подорвать его дух и вызвать его отступление или почему в прежние времена дама бросала вызов тем, кто разыскивает некоторую вещь, надменно пряча ее на своей груди.