Стратегия конфликта

Этот пример придуман просто в качестве аналогии для других действий, в которых создание риска полномасштабной войны может быть не столь легко распознаваемо в качестве неотъемлемой части происходящих событий. Если брать более близкую к нам во времени ситуацию, представьте себе колонну бронетехники, посланную в Берлин после того, как наземный доступ туда оказался запрещен, или представьте, что, как только транспортные затруднения вокруг Берлина стали нетерпимыми, туда были посланы войска для расчистки коридора; или представьте себе, что были предприняты некоторые действия, которые, намеренно или нет, создали вероятность восстания в Восточной Германии. Как нам проанализировать природу давления на русских? Полагаю, что это вопрос в большой степени состоит в том, что они столкнулись с опасностью войны, которой не желает ни одна сторона, но которую обе эти стороны могут оказаться не в состоянии предотвратить. Смыслом прямого действия, даже в малом масштабе, может стать преднамеренное создание риска, общего и для нас, и для русских, и предоставлении им выбора: устранить опасность действиями или отступлением, которое и является нашей целью.
Разумеется, это не единственное истолкование подобной акции. Возможно, что мы могли бы одержать военную победу, если бы масштаб сражения оставался небольшим, и что для расширения конфликта русским потребовался бы резкий скачок, от которого их мог бы удержать страх спровоцировать резкий ответ. В этом случае первоначальная ограниченная война содержит «сдерживающую» угрозу против ее расширения. Даже если это так, в этом случае важная причина эффективности угрозы даже такой малой войны заключается в том, что подобная война обещает малый, но заметный прирост вероятности огромной войны, вероятности достаточно низкой, чтобы русские поверили в то, что Запад может убедить себя в том, чтобы создать ее, и достаточно высокой, чтобы сделать эту вероятность невыгодной для них.
Стоит отметить, что это истолкование предполагает, что угроза ограниченной войны может быть весьма действенной, даже если надежд на нашу победу в этой войне немного. В наших терминах ограниченная война — это не только локальные военные действия; в ней присутствуют элементы «удара возмездия» по Советскому Союзу, но это не крохотная частица возмездия, а малая вероятность массированной войны.

Теперь естественно предположить, что если в игре существуют потенциальные ходы, модифицирующие игру, подобные угрозам, связывающим обязательствам и обещаниям, поддающиеся формальному анализу, то должна существовать возможность представить такие ходы в традиционной форме выбора стратегий с матрицей выигрышей изначальной игры, расширенной так, чтобы допускать выбор этих ходов.
Первый момент, который можно заметить, состоит в том, что обязательство, обещание или угроза обычно могут быть охарактеризованы способом, эквивалентным следующему: чтобы сделать один из этих ходов, игрок выборочно снижает некоторые из своих собственных выигрышей в матрице, причем делает это очевидным и необратимым образом. Именно к этому сводятся такие ходы. Мы можем также сказать, что игрок заранее и открытым образом выбирает стратегию для ответа на каждый вариант выбора другого; но здесь требуется не только выбор ответа. Игрок должен навлечь на себя штраф за то, что впоследствии сам на реализовал определенную стратегию своего ответа, выбранную им заранее. Навлечь на себя штраф за отказ следовать стратегии математически эквивалентно вычитанию суммы штрафа из выигрышей во всех ячейках, которые не соответствуют стратегии, выбранной таким образом.
В конкретном примере, строка обязуется выбрать ii, вычитая из собственных выигрышей, расположенных в первой строке, достаточно большое число (в показанном примере оно равно 5), чтобы сделать ы доминирующей стратегией, т.е. стратегией, которой она будет следовать вне зависимости от того, какой столбец выберет другой игрок. Результат образует матрицу. Можем ли мы теперь создать большую матрицу, которая представляет не только фактические выборы строк и столбцов в изначальной игре, но также и стратегии обязательств, угроз, обещаний и т.д.? Разумеется, как только мы определили, какие ходы имеются в распоряжении игроков, и их порядок. Возьмем простую игру, где Строка имеет возможность заранее, видимым для другого игрока образом принять связывающее обязательство на будущее, а Столбцу принадлежит первый ход в первоначалъной игре, т.е. он выбирает столбец перед тем, как Строка сделает окончательный выбор строки.

Разумеется, важно и то, знает ли угрожающий о том, что угроза не может быть получена: ведь если угроза не может быть получена, а он полагает, что может, то он станет угрожать и, потерпев неудачу, будет обязан исполнить угрозу к последующей невыгоде обеих сторон. Поэтому солдаты, подавляющие мятеж, не только должны быть чужаками и постоянно перемещаться, чтобы избежать «знакомства» с отдельными частями толпы, но и вести себя бесстрастно, чтобы дать понять, что никакие сообщения не доходят. Они должны избегать прямых взглядов в глаза, не краснеть от насмешек и действовать так, будто не могут отличить одного мятежника от другого, даже кто - то специально старается, чтобы его заметили. Говоря фигурально, если не буквально, они должны носить маски. Даже униформа вносит вклад в подавление идентификации, что само по себе затрудняет коммуникацию.

Передача доказательств. «Коммуникация» подразумевает нечто большее, чем передача сообщений. Чтобы передать угрозу, нужно сообщить о принятии сопутствующего ей связывающего обязательства ее осуществления, и то же самое справедливо, если нужно передать обещание. Чтобы сообщить об обязательстве, требуется нечто большее, чем словесная коммуникация. Нужно сообщить доказательство того, что такое обязательство существует. Это может означать, что передать угрозу можно только в том случае, если дать угрожаемой стороне возможность увидеть нечто своими глазами или если можно найти предмет, подтверждающий подлинность определенных утверждений. Можно отослать почтой подписанный чек, нельзя продемонстрировать по телефону подлинную подпись на чеке. Молено показать заряженное оружие, но для доказательства того, что оно заряжено, одних слов недостаточно. С точки зрения теории игр, парижская пневмопочта отлична от телеграфа, а телевидение отличается от радио. (Одной из функций посредника может быть аутентификация заявлений, которые игроки делают друг другу. К примеру, система идентификационных кодов позволяет людям совершать денежные операции устно по телефону, где получатель удостоверяется при помощи банковского кода, что на другом конце провода действительно банк, гарантирующий ему, что плательщик был идентифицирован кодом и что транзакция выполнена.) Важность и трудность передачи доказательств иллюстрирует предложение президента Эйзенхауэра об «открытом небе» и другие предложения относительно нестабильной ситуации, вызванной взаимными опасениями внезапного нападения. Лео Сцилард даже указал на парадокс, состоящий в том, что может быть желательным предоставлять иностранным шпионам неприкосновенность, а не преследовать их по суду, так как они служат единственным средством, при помощи которого враг может получить убедительное свидетельство важной истины, что мы не ведем никаких приготовлений к осуществлению внезапного нападения.
Интересно заметить, что сама политическая демократия зависит от игровой структуры, в которой передача доказательств невозможна. Что такое избирательный бюллетень для тайного голосования, как не устройство, отнимающее у избирателя возможность продать свой голос? То, что лишает его такой власти — не просто секретность, но принудительная секретность. Он не только может голосовать тайно, но и обязан делать это тайно, чтобы система работала. Он должен быть лишен любых средств, которые могли бы свидетельствовать о том, как он голосовал. И он лишен не только актива, который можно было бы продать: он лишен возможности быть запуганным. Его сделали неспособным удовлетворять требования шантажистов. Может не существовать предела насилию, которым ему можно было бы угрожать, если он действительно свободен отдать за свой голос в обмен на что-либо, потому что угроза насилием в любом случае не будет выполнена, если она достаточно велика, чтобы запугать его. Но если голосующий бессилен доказать, что он поддался угрозе и выполнил требуемое, то и он, и те, кто ему угрожает, знают, что любое наказание не будет связано с тем, как он фактически проголосовал. И угроза, будучи бесполезной, не может быть применена.

Можно успокаивать себя знанием того, что русские не могут соблазнятся обдуманным, запланированным внезапным нападением, и того, что они настолько уверены в том, что мы не попытаемся напасть, что никогда не нанесут панический упреждающий удар. Однако можно утверждать, что наша способность к сдерживанию иных действий помимо массированного нападения по крайней мере частично зависит от того, насколько русские верят в то, что нас можно вынудить к преднамеренному нападению. В это русские могут и не поверить, если их силы ответного удара в значительной части неуязвимы к нашему первому удару. Можно утверждать, что (за исключением самой крайней провокации), мы будем уклоняться от нанесения любого карательного удара, если нет шанса исключить или смягчить ответный удар русских. Согласно этому доводу пара неуязвимых Стратегических авиационных командований есть пара нейтрализованных Стратегических авиационных командований; и хотя это мог бы быть лучший из абсолютно биполярных миров, это роскошь, которую мы не можем позволить себе в реальном мире, где существует огромная «третья область», в которой мы хотим сдерживать агрессию русских с помощью угрозы куда более достоверной, чем взаимное самоубийство.
Можем ли мы угрожать возмездием, а не только локальным сопротивлением, если русские безусловно обладают военной мощью ответить нам в той степени, какая им будет угодна? Играют ли стратегические силы какую-либо роль, если каждая из них уязвима для другой, за исключением того, что они нейтрализуют друг друга и своим существованием гарантируют их взаимное неупотребление?
Вот их роль. Стратегические силы способны все же выполнить роль «возмездия» в смысле кары. Если угроза уничтожения русских и китайских городов была изначально мощной из-за своей явной болезненности, экономических потерь, дезорганизации и заключенного в ней унижения, а не из-за огромной степени поражения военных позиций врага непосредственно в зоне агрессии, то главный компонент угрозы даже при неуязвимости стратегических сил обеих сторон остался бы в силе.

Угроза массированного возмездия, если массированность понимать как неограниченное возмездие, стала на самом деле неправдоподобной с потерей надежды на то, что мастерски нанесенный полномасштабный удар может с успехом исключить ответное возмездие. Но если мы когда-нибудь будем рассматривать ограниченные или последовательно изменяющиеся ответные действия в качестве средств давления на русских, чтобы заставить их воздержаться от неприемлемых для нас действий, или будем рассматривать расширение локальной войны внутрь границ СССР способом, который выглядит как локальные военные действия, но на деле задуман как карательная мера для гражданского населения и угроза ее эскалации, то такой способ возмездия и его угроза становится более правдоподобным по мере уменьшения уязвимости стратегических сил обе -их сторон. Уязвимость стратегических сил в этом случае парадоксальным образом уменьшается, причем по той же причине, по которой все виды ограниченной войны могли бы сдерживаться в меньшей степени по мере того, как возможность тотального внезапного нападения становится все более недосягаемой. Риск, заключенный в менее чем массированном ударе возмездия, должен стать меньше, чем теперь, из-за того, что снижается опасение ответного полномасштабного удара. Уменьшится страх, что наш ограниченный ответный удар будет по ошибке принят за первый шаг, инициирующий тотальную войну; для того, чтобы русские приняли наш ограниченный ответный удар за первый шаг ко взаимному уничтожению они должны будут поверить, что мы в буквальном смысле слова готовы на самоубийство.
Это вовсе не означает, что ограниченный ответный удар, влекущий за собой риск, а то и гарантию встречного удара, не может привести к замедленному или скачкообразному тотальному разрушению путем нанесения более и более мощных ответных ударов или что он не будет столь уж ужасен только потому, что будет ограниченным. Проблема ограничения войны, состоящей во взаимных ответных ударах, может оказаться столь же сложной, как ограничение локальной войны, и даже сложнее. Этот довод, однако, не зависит от создания видимости безопасности и привлекательности обмена ограниченными карательными ударами по сравнению с ограниченной локальной войной, но такой обмен представляется достаточно безопасным и привлекательным по сравнению с тотальной войной, чтобы быть убедительной угрозой (не воспринимаемой как блеф) в тех случаях, когда мы можем оказаться вынуждены полагаться на угрозу возмездия.

Тем самым стратегические силы оказались бы «нейтрализованы» лишь относительно потенциальных нападений друг на друга. Но за ними все же оставалась бы роль карающей силы, которая предоставляет некую основу сдерживающей угрозы. С достижением неуязвимости сил ответного удара обеих сторон угроза тотальной кары может потерять убедительность, но ее может приобрести угроза ограниченного возмездия. Каков бы ни был окончательный итог мы не можем осуждать мир неуязвимых стратегических сил просто потому, что в нашем мире существует потребность в сдерживании в «третьей области мира»; должно быть продемонстрировано, что одна конкретная сдерживающая угроза(массированная) обладает большей сдерживающей силой, чем другая (ограниченная.
Лишь исключительный оптимист может полагать, что когда-нибудь мы сможем однозначно выбирать между тем, чтобы принять или отклонить схему, которая гарантирует полную и постоянную неуязвимость сил ответного удара обеих сторон. Но вопрос о том, что произойдет со сдерживанием «в третьей области» и возможность ограниченного возмездия, которую он приводит на ум, непосредственно связаны с вопросом о том, на что мы можем себе позволить надеяться.

Это не означает, что инспекционные схемы, направленные против внезапного нападения, не имеют шансов на успех. Это означает лишь то, что схема, ограниченная одной лишь инспекцией бесперспективна. Но если нельзя послать наблюдателя вслед за каждым самолетом, ракетой или подводной лодкой, то можно осматривать их там, где их легко собрать. Если для упрощения задачи инспекции используются ограничения на развертывание сил, то это уже кое-что. Но хотя идея об объединении инспекции и ограничения вооружений кажется многообещающей, она также несет в себе серьезные проблемы.
Одна из таких проблем состоит в вероятной несочетаемости потребности в инспекции с потребностью в скрытности. Когда ракеты приобретают достаточную точность, может стать физически невозможным защитить силы ответного удара дополнительными слоями бетона, либо это будет стоить исключительно дорого. В этом случае источниками безопасности для сил возмездия могут стать мобильность и скрытность: если враг сможет поразить все объекты, местоположение которых он может определить, и разрушить все, что он сможет поразить, то следует сделать невозможным определить местоположение цели. И в той мере, в какой враг держит под непрерывным наблюдением наши силы ответного удара, к нему непрерывно поступает информация об их местоположении.
И в других отношениях схемы инспекции в масштабе, требующемся для защиты от внезапного нападения, могут предоставлять излишнюю информацию о расположении сил друг друга и делать их более уязвимыми. К примеру, широко известно, что было время, когда ураганные ветры делали невозможным взлет очень многих наших бомбардировщиков В-36, в которых тогда состояла наша главная угроза ответного удара. Последствия такого события для возможности осуществления внезапного нападения, очевидно, крайне различаются в зависимости от того, известно ли врагу то, что может произойти с нами, лишь в общих чертах, или у него имеется определенная информация о том, когда это произойдет, и есть ли у него в запасе несколько дней, чтобы достичь своей цели наилегчайшим способом. Представьте себе, какое напряжение могло бы возникнуть, если бы личный состав стратегических сил любой из сторон поразила серьезная эпидемия, которая угрожала бы вывести людей из строя прямо на глазах инспекторов противной стороны. Если нам и им время от времени случается находиться в позиции крайней неготовности по причинам, предотвратить которые невозможно, то куда лучше, если никто из нас не будет иметь возможности узнать слишком много о временном бессилии другой стороны.

Учитывая, что имеется некоторая опасность того, что коробка вызовет войну, даже если враг подчинится, но до того, как он соберется с силами принять наше предложение, наше преимущество состоит в том, чтобы сделать как можно боле неопределенным событие, состоящее во взрыве коробки в каждый конкретный день. При обычном устрашении — когда ничего не случается, если враг не предпримет действий, идущих вразрез с нашими требованиями — слишком большая угроза может быть избыточной, но не обрекающей себя на неэффективность. В нашем же случае — когда угроза начинает выполняться в установленном темпе с течением времени с того момента, когда только мы примем на себя это обязательство — слишком большая угроза может привести к собственной неэффективности. В этой ситуации маловероятная угроза не только является возможной заменой большой, но гарантированной угрозы, она является лучшей и необходимой альтернативой.
Приведем пример. Европейская страна, обзаведшаяся скромными ядерными силами ответного удара, велит русским убираться из Венгрии под угрозой огромного ущерба для СССР. Русские игнорируют угрозу, так как угрожающая страна не имеет способа убедительно показать, что она должна будет пойти на столь самоубийственный шаг. В альтернативном варианте эта страна угрожает посылать в СССР в день по одной ракете с ядерной боеголовкой и с механизмом случайного выбора, который взорвет ракету где-то над Россией, если она не будет сбита. Русские говорят, что не верят, что эта страна так поступит, но страна поступает именно так. Русские протестуют и угрожают, проходит день, и страна запускает вторую ракету. Возможно, одна из ракет прорвется и взорвется, возможно, что прорвутся и взорвутся несколько ракет, а может, и ни одной; в случае прорыва нескольких ракет они могут поразить города, населенную сельскую местность или пустынные области. Страна продолжает запуски ракет.
Что же делает эта страна? Главное ее действие, помимо нанесения ущерба и унижения России, заключается в том, что она навлекает огромный риск того, что и она, и Россия, и весь остальной мир в недалеком будущем вовлекутся во всеобщую войну — в войну, которой не хотят ни сама эта страна, ни Россия. По сути дела, эта страна говорит: «Если вы не уберетесь из Венгрии, мы можем развязать всеобщую войну». Но когда русские должны уйти из Венгрии? Чем быстрее они уйдут, тем скорее уменьшится или исчезнет опасность войны (по этой причине). Страна, применяющая давление, не говорит: «Уходите, или мы намеренно начнем войну». Решение остается не за ней, и оно не зависит от того, что она демонстрирует явную решимость совершить окончательный акт. Русские могут предполагать, что страна, о которой идет речь, сделает все, что в ее силах, для предотвращения тотальной войны. Но они также должны признать, что пока все эти штуки летают и взрываются то тут, то там, и в случае если русские дадут тот ответ, который они чувствуют себя обязанными дать, совершенно не очевидно, что эта страна и они сами будут знать, как предотвратить тотальную войну.

Обычно существует различие между угрозой, предназначенной для того, чтобы заставить противника сделать что-либо, и угрозой, предназначенной для того, чтобы удержать его от начала некоего действия. Различие состоит в выборе времени, в том, кто должен сделать первый ход, и в том, чья инициатива подвергается испытанию. Чтобы сдержать угрозой вражеское наступление, бывает достаточно при столкновении с врагом сжечь оставшиеся позади мосты. Чтобы угрозой заставить врага отступить, следует связать себя необходимостью наступать, а для этого можно поджечь траву за своей спиной, если ветер дует в сторону врага. Я могу блокировать ваш автомобиль на дороге, поставив свою машину на вашем пути: моя угроза пассивна, а решение о столкновении должны принимать вы. Однако, если вы видите, что я перегородил дорогу, и угрожаете столкновением, если я не уберусь с дороги, вы не имеете подобного преимущества: решение о столкновении по-прежнему принимаете вы, а я занимаюсь сдерживанием. Вы должны устроить дело так, что столкновение непременно должно произойти, если я не сдвинусь с места, а это намного более сложная задача.
Поэтому угроза, которая принудительно побуждает, а не сдерживает, часто принимает форму осуществления наказания до тех пор, пока действие не будет выполнено, а не в том случае, если оно будет не выполнено. Так происходит, потому что зачастую единственный способ физически связать себя обязательством предпринять действие состоит в том, чтобы приступить к нему. В качестве угрозы может иметь смысл инициировать постоянные страдания, даже если угрожающий разделяет эти страдания, особенно в том случае, если угрожающий может это сделать только необратимым образом, так что ослабить эту их общую боль может только послушание другого. Нет ничего хорошего в том, чтобы необратимо инициировать некое бедствие, если оно коснется и тебя тоже. Однако необратимое создание умеренного риска обоюдного бедствия, если уступчивости другой стороны можно достичь в течение некого периода времени, достаточно короткого, чтобы удержать накапливающийся риск в разумных пределах, может быть средством уменьшения тяжести угрозы до того уровня, когда ее применение может оказаться целесообразным. Подвергать врага (и себя) одному проценту риска огромной катастрофы в течение каждой недели его неподчинения — это немного похоже на осуждение его (и себя) к еженедельному постоянному ущербу в размере, равном 1% ущерба от катастрофы. (Слова «немного» и «равном» здесь могут толковаться весьма гибко.)