Стратегия конфликта

Хотя основная задача этой главы состояла в том, чтобы по -казать, что молчаливый торг может и должен быть объектом систематического анализа, нет никакой гарантии, что он будет успешен в любой частной ситуации или что в случае успеха он приведет одну из сторон к особо благоприятному результату по сравнению с альтернативами, которые открылись бы при полной коммуникации. Нет гарантии, что следующая война, если она случится, вовремя обнаружит взаимно соблюдаемые ограничения, которые смогут обеспечить защиту, если только ей не будут предшествовать открытые переговоры. Поэтому имеет смысл рассмотреть, какие шаги могут быть предприняты до начала процесса неявного торга чтобы повысить вероятность успешного исхода.
Поддержание каналов коммуникации открытыми представляется очевидной мерой. (По меньшей мере, это означает, что будет услышано предложение о капитуляции и ответ на него.) Техническая сторона этого принципа состояла бы в определении того, кто может отправлять и получать сообщения и по чьему приказу, с использованием каких технических средств и посредников, если таковые предусмотрены, и кто останется в строю для выполнения этих функций (и каким образом он будет их выполнять) если вышеупомянутые уполномоченные лица или технические средства будут уничтожены. В случае попытки вести ограниченную ядерную войну может иметь место лишь один краткий и напряженный момент, когда каждая сторона должна решить, что это: апогей ограниченной войны или начало полномасштабной войны; в такой ситуации двенадцатичасовая неразбериха по поводу того, как установить контакт с противником может резко уменьшить шансы стабилизировать действия в определенных рамках.
Следует задуматься над возможной пригодностью посредников или арбитров. Назначение влиятельных посредников обычно требует некоторого достигнутого ранее понимания или, по крайней мере, прецедента, традиции, либо знака, что такое назначение будет приветствоваться. Даже если исключить открытые приготовления к непредвиденным обстоятельствам, демонстрации каждой из сторон о понимания роли арбитров и посредников даже при минимальной практике их использования могли бы помочь подготовить инструмент, крайне ценный в самых ужасных обстоятельствах.

Но все усилия такого рода могут потерпеть неудачу из-за нежелания противника участвовать в любых подготовительных шагах. Противник не только может отказаться продемонстрировать готовность к соглашению, но и весьма вероятно, что тактический интерес одной из сторон в потенциальной войне состоит в том, чтобы война не была ограниченной и чтобы, если война все же случится, повышалась вероятность взаимного уничтожения. Почему? Из-за стратегии угроз, блефа и устрашения. Готовность начать войну или предпринимать шаги, которые ведут к войне, будь то агрессия или возмездие, могут зависеть от уверенности национальных лидеров в том, что войну можно удержать в определенных пределах. Более конкретно: готовность Америки к ответным мерам против локальной атомной агрессии зависит — и русским об этом известно — от того, насколько вероятным мы считаем то, что это возмездие останется ограниченным. То есть она зависит от того, насколько, по нашему мнению, вероятно, что мы и русские — а обе наши страны отчаянно нуждаются в определении пределов, в которых каждый из нас готов на проигрыш войны, без риска их расширения, — найдем такие пределы и придем к взаимно очевидному признанию их необходимости. Таким образом, если отказ русских от участия в какой-либо деятельности, которая может сделать ограниченную войну возможной, уменьшает нашу решимость действовать, они могут рискнуть отказаться от установления таких пределов в расчете на снижение угрозы американских действий. В нашем примере один из парашютистов может знать, что другой будет вести самолет небрежно если будет уверен, что в случае аварии они смогут встретиться на земле и спастись; поэтому если первый воздержится от обсуждения возможных чрезвычайных обстоятельств, то второй будет вести самолет аккуратно, опасаясь того, что они не смогут найти друг друга на местности, лежащей внизу.
Вне зависимости от того, по каким причинам невозможно предварительное обсуждение, — по этим соображениям или из-за обычных препятствий для серьезных переговоров — идея, возникшая в связи с одной из наших игр, все же представляется полезной. Она состоит в том, что переговоры или коммуникация с целью согласования ожиданий не обязательно должны идти в обе стороны: «односторонние» переговоры могут обеспечить согласование, спасительное для обеих сторон. Более того, даже не расположенная к переговорам сторона вовсе не обязательно сможет «отключить» себя от получения сообщений. Вспомним человека, предложившего в одной из предыдущих игр букву R. Если партнер услышал это предложение — а он очевидным образом его услышал — то буква R остается единственным существующим предложением, и, не будучи оспоренным, оно может осуществить координацию при отсутствии контрпредложения почти как если бы было принято явно. (Даже отказ другой стороны от принятия такого предложения не может лишить его претензии на исключительность, но всего лишь доказывает осведомленность этой стороны о нем, пока не возникло конкурирующего предложения, которое придало бы ситуации неоднозначность.) Если один из парашютистов как раз перед тем, как самолет сломался, когда ни один из них и не думал о прыжке, сказал лениво: «Если бы я должен был с кем - нибудь встретиться там, внизу, я бы пошел к самой высокой точке, что есть в поле зрения», другой, возможно, вспомнил бы об этом и, зная, что первый будет уверен в том, что он запомнил эту фразу, пошел бы именно туда, даже если на кончике языка у него вертелась бы: «Фу, глупость», или: «Ох, нет, от подъема же ноги заболят». Когда обе стороны отчаянно нуждаются в некоем сигнале и когда об этом известно обеим, то в отсутствие других сигналов даже самый малый и «несправедливый» из них может быть взаимно признан. Как только наступают непредвиденные обстоятельства, те самые интересы, что первоначально столь расходились в игре угроз и устрашений, в существенной степени совпадают из-за отчаянной нужды в фокальной точке соглашения.

Задача с налогами иллюстрирует силу внушения, содержащуюся в цифрах доходов. Абстрактная логика этого задания идентична той, которая имеется в задаче о разделе 100 долл. Фактически эту задачу можно изложить следующим образом: каждый платит 25 долл. налогов, а образующуюся при этом переплату в 25 ДОЛЛ. можно разделить между сторонами, если они сумеют договориться о способе раздела. Это изложение логически эквивалентно заданию 7 и отличается от задания 4 только суммой (25 вместо 100 долл.). И все же включение в задачу цифр дохода внушает мысль об их значимости и важности и тем самым сдвигает фокальную точку от разделения 12,5:12,5 к разделению 10:15. Но отчего из значимости доходов именно пропорциональное разделение налога вытекает с такой очевидностью, хотя, возможно, есть основания для дифференцированных ставок? Ответ, вероятно, состоит в том, что не существует такой конкретной формулы дифференцированной ставки, которая была бы столь очевидна, что не требовала бы специального упоминания; и если общение невозможно, то по умолчанию принимается принцип пропорциональности как единственно простой и узнаваемый. Вначале цифры доходов исключают вероятность раздела 50:50, затем простота пропорции делает разделение 10:15 единственным вариантом, поддающимся распознаванию в условиях отсутствия коммуникаций. Тот же принцип проявляется в эксперименте, в котором задача 7 намеренно загромождена дополнительными данными — размером семейства, характером расходов, и т.д. В этом случае исключительная привлекательность разделения, пропорционального доходу, очевидным образом размывается, так что наиболее распространенным ответом респондентов и с высоким, и с низким «доходом» становится простое разделение налогов 50:50. Чистый сигнал о разделе пропорционально доходу был заглушён «шумом», сквозь который пробился лишь более грубый сигнал «равенства».

Этот пример придуман просто в качестве аналогии для других действий, в которых создание риска полномасштабной войны может быть не столь легко распознаваемо в качестве неотъемлемой части происходящих событий. Если брать более близкую к нам во времени ситуацию, представьте себе колонну бронетехники, посланную в Берлин после того, как наземный доступ туда оказался запрещен, или представьте, что, как только транспортные затруднения вокруг Берлина стали нетерпимыми, туда были посланы войска для расчистки коридора; или представьте себе, что были предприняты некоторые действия, которые, намеренно или нет, создали вероятность восстания в Восточной Германии. Как нам проанализировать природу давления на русских? Полагаю, что это вопрос в большой степени состоит в том, что они столкнулись с опасностью войны, которой не желает ни одна сторона, но которую обе эти стороны могут оказаться не в состоянии предотвратить. Смыслом прямого действия, даже в малом масштабе, может стать преднамеренное создание риска, общего и для нас, и для русских, и предоставлении им выбора: устранить опасность действиями или отступлением, которое и является нашей целью.
Разумеется, это не единственное истолкование подобной акции. Возможно, что мы могли бы одержать военную победу, если бы масштаб сражения оставался небольшим, и что для расширения конфликта русским потребовался бы резкий скачок, от которого их мог бы удержать страх спровоцировать резкий ответ. В этом случае первоначальная ограниченная война содержит «сдерживающую» угрозу против ее расширения. Даже если это так, в этом случае важная причина эффективности угрозы даже такой малой войны заключается в том, что подобная война обещает малый, но заметный прирост вероятности огромной войны, вероятности достаточно низкой, чтобы русские поверили в то, что Запад может убедить себя в том, чтобы создать ее, и достаточно высокой, чтобы сделать эту вероятность невыгодной для них.
Стоит отметить, что это истолкование предполагает, что угроза ограниченной войны может быть весьма действенной, даже если надежд на нашу победу в этой войне немного. В наших терминах ограниченная война — это не только локальные военные действия; в ней присутствуют элементы «удара возмездия» по Советскому Союзу, но это не крохотная частица возмездия, а малая вероятность массированной войны.

Одним из таких вопросов может состоять в следующем: вообще говоря, действительно игроки более успешны в достижении эффективного, т.е. взаимно неразрушительного решения, когда: а) допускается полная или почти полная коммуникация; Ъ) никакая коммуникация, отличная от той, что передается ходами игры, не разрешена или фактически не разрешена; или с) коммуникация асимметрична, т.е. одна из сторон в большей степени способна передавать сообщения, чем получать их? Нет никакой гарантии, что будет получен единственный и универсально применимый ответ на этот вопрос. Однако вполне может быть, что удастся обнаружить некоторые весьма генерализованные и валидные суждения о роли коммуникации. Об огромном значении этого вопроса свидетельствуют нынешние дискуссии о том, увеличивается ли возможность сделать войну ограниченной, если существует хорошая коммуникация между сторонами, или если есть заблаговременные односторонние декларации одной или другой стороны, или если между воюющими сторонами практически невозможна открытая коммуникация.
Другой круг вопросов, также связанный с проблемами ограниченной войны, международной или иной, касается того, повышается ли вероятность ли устойчивого, целесообразного исхода, когда коннотации игры — названия и интерпретации, которыми открыто наделяются шаги, фигуры и объектам на игровой доске, — знакомы и опознаваемы, или когда они абсолютно новы, неизвестны и вряд ли внушат двум игрокам сходные мысли. В какой ситуации более вероятно — если говорить об игре в конкретной развернутой форме — что рациональные игроки смогут сделать ограниченной войну в Юго-Восточной Азии, используя обычное или атомное оружие, или в сражении против неизвестного противника на Луне с использованием неизвестного бактериологического оружия? Это важные вопросы, и они находятся в самом центре теории игр. И это такие вопросы, на которые нельзя дать уверенный ответ без эмпирического доказательства. Никто не спорит, что рациональные игроки способны интеллектуально возвыситься над такого рода деталями игры и игнорировать их. Значение деталей состоит в том, что они могут быть в высшей степени полезны для обоих игроков и что рациональным игрокам известно, что в ходе взаимного приспособления они могут зависеть от использования этих деталей в качестве опоры.

Будет ли устойчивый и целесообразный исход игры более вероятным в случае игроков со сходными темпераментом и культурным багажом, или в случае с совершенно различными игроками? Будет ли устойчивый и целесообразный исход игры более вероятным, когда оба — опытные игроки, или оба — новичками, или один — новичок, а другой — опытный игрок, и кто будет иметь преимущество в последнем случае?
Насколько важную роль играют дебютные ходы в игре такого вида? Если на ранних этапах игры не найдены устойчивые модели поведения, т.е. «правила игры», то будут ли они найдены вообще? Более ли вероятен взаимный успех в игре, если общая философия каждого игрока состоит в том, чтобы начинать с жестких правил или строгих ограничений на применяемое оружие и ресурсы, несколько ослабляемых, если того требует ситуация, или такой успех более вероятен если каждый игрок в самом начале устанавливает для себя широкие границы, чтобы избежать возникновения устойчивой практики ослабления правил по мере развития событий?
Насколько велико влияние, которое может иметь посредник в игре такого рода, и какие виды посредничества наиболее эффективны? Если посредник заинтересован в конкретном исходе, то помогает это игрокам или мешает? В какой степени посредник может проводить различие между игроками, действуя в пользу одного из них и при этом увеличивая вероятность устойчивого и эффективного исхода?

Различие между кризисами и чрезвычайными ситуациями, с одной стороны, и долговременными проблемами обеспечения выполнения ограничений вооружений — с другой, состоит в типе требуемых доказательств и в силе мотивации к предоставлению этих доказательств. Более «неспешный» процесс инспекции обычно считается зависимым главным образом от отрицательных доказательств, т.е. от отсутствия доказательств. Уменьшить вероятность просмотреть такие доказательства можно, расширяя и усиливая систему наблюдения, в предположении, что уклонение от наблюдения затрудняется потребностью сокрытия действий в продолжение длительного времени. Но в случае кризиса требуется более определенное доказательство, и времени на получение указаний и их исполнение может просто не оказаться. Если система не срабатывает, то нет времени испытывать ее, расширять и усиливать. Следовательно, кризисное соглашение должно полагаться на положительное доказательство. Вместо поиска свидетельств того, чего не делает другая сторона, требуются доказательства, показывающие, что она делает. И причина того, почему предстоящий кризис может потребовать подобных доказательств, заключается в мотиве их предоставления, т.е. в большей, чем обычно, безотлагательности достижения понимания или соглашения, которые и зависят от этих доказательствах, причем в кризисной ситуации этот мотив усиливается.

И наконец, даже при существовании договоренностей, которые с высокой вероятностью обеспечат предупреждение о подготовке врага к нападению, ценность таких систем зависит от того, что мы сможем сделать, получив такое предупреждение. Мы можем нанести упреждающий удар, надеясь поразить врага первыми, но такой вариант действий весьма непривлекателен, если полученное нами предупреждение двусмысленно. Таким образом, ложная тревога приведет к войне. А тревога обоснованная исключает любое сдерживание в последнюю минуту.
В другом крайнем случае мы можем лишь ждать нападения и «быть к нему готовыми». И если то, что мы делаем, поддерживая готовность, заметным образом уменьшит вероятность того, что нападение будет успешным — если наша готовность увеличит вероятность жесткого возмездия — мы можем захотеть быстро продемонстрировать врагу свою готовность в надежде на то, что наше состояние повышенной готовности удержит его от окончательного решения.
Важным вопросом является то, что нам делать, чтобы быть готовыми. Если ответ прост — «будь начеку», то почему мы уже не были «начеку» к моменту объявления тревоги? По большей части то, что нужно сделать, получив предупреждение о нападении, состоит из очевидных действий, которые каждый, вероятно, хотел бы предпринимать постоянно перед лицом постоянно существующей возможности подвергнуться нападению. И если наше Стратегическое авиационное командование постоянно делает все, что в его силах, для уменьшения времени приведения само -летов в готовность ко взлету по получении предупреждения, или держит плотно закрытыми двери в ангары с укрытыми в них самолетами, или обеспечивает воздушную безопасность самолетов во время боевого дежурства в воздухе, за короткое время оно вряд ли сможет сделать что-то большее.

В большинстве публичных дискуссий последних нескольких лет вокруг проблемы внезапного нападения затрагивались меры, которые могут уменьшить вероятность внезапности, а не меры, направленные на ограничение того, что может сделать оружие после того, как внезапность достигнута. Предложение «открытого неба» основывалось на мысли, что адекватное наблюдение за вооруженными силами каждой из сторон не позволяет ни одной стороне достигнуть внезапности, а отсутствие преимущества внезапности окажет сдерживающее влияние.
С того времени, когда было впервые сформулировано предложение «открытого неба», техническая проблема разработки практической схемы инспекции, которая могла бы обеспечить каждой стороне адекватное предупреждение о нападении другой стороны, значительно усложнилась. Из-за водородного оружия, снижающего число самолетов, необходимых для внезапного нападения, из-за ракет, сокращающих общее время между начальными действиями по подготовке удара и поражением цели, и из-за мобильных систем наподобие подводных ракетоносцев, по-видимому, чистая инспекция, не сопровождаемая ограничениями на действия инспектируемых объектов, становится крайне сложной или крайне неэффективной. Идея изучения фотографий на предмет признаков стратегических передвижений вооруженных сил и их концентрации попросту устарела. Представляется, что сегодня проблема решается интенсивным наблюдением за стратегическими силами со стороны обширной организации, которая может передавать аутентичные сообщения о подозрительной активности самое большее за несколько часов, а со временем и минут, способом, подверженность которого ложным тревогам не превосходит некоего разумного порога. Не существует практической уверенности, что это может быть сделано.

Во-вторых, можно стремиться ввести такие ограничения на развертывание сил, которые бы уменьшили потенциал последних по уничтожению оружия противника, но не населения. Однако таких попыток не будет, пока не будет признано, что планы по предотвращению внезапного удара должны быть осознанно нацелены на защиту сил ответно -го удара каждой из сторон, а не их ослабление. Приведенное выше рассуждение о требованиях к дальности ракет, безотносительно конкретных достоинств таких требований, наводит на мысль о том, что этот класс ограничений представляет определенный интерес.
В-третьих, можно провести полезные исследования совместных мер либо взаимно согласованных моделей поведения, которые уменьшат опасность войны по недоразумению. В этом мог бы помочь даже добровольный обмен информацией, если мы и русские можем односторонне выбирать образ действий, который является обнадеживающим, если известна правда. Предположительно именно в этом состоит идея предложений по инспекции воздушного движения в области Северного полюса, и существуют некоторые иные сферы деятельности, где некоторые правила движения могли бы принести взаимную пользу. В подобных мерах привлекает то, что, подобно откровенной дискуссии о вреде оружия первого удара, они могут сделать возможным определенного рода взаимопонимание, которое может не быть воплощено в формальных соглашениях, но может способствовать односторонним компромиссам с обеих сторон.
В-четвертых, можно достичь договоренностей направленных на то, чтобы справляться с кризисами и чрезвычайными ситуациями, которые угрожают вылиться в неумышленную войну. Далее в данной главе этот пункт обсуждается весьма подробно.
В-пятых, можно принять меры, которые, уменьшив вероятность внезапности, сделают первый удар менее привлекательным. Этот момент возвращает нас к предложениям вроде «открытого неба».